— Хорошо, я тогда дождусь, когда никого не будет в коридоре и выйду через его спальню, — медлила в дверях ванной Марина. — А вы, пожалуйста, скажите Елизавете Марковне про руку.
— Да мне бы только до утра продержаться, а там уже приедет новая няня.
— Ещё весь вечер впереди, и вся ночь, — настаивала Марина. — Не хотите сами, давайте, я скажу Роману Евгеньевичу. Нет ничего страшного в том, что вы переоценили свои силы. Думали, небольшое растяжение, старая травма, а с рукой стало совсем плохо. Нет ничего криминального и в том, что я вам помогла.
— Хорошо, скажите. Только, если можно, наедине, — нервно пригладила она волосы. — Чтобы Любовь Николаевна не слышала.
«Внучка, сын, — усмехнулась про себя Марина. — А своё место всё равно дороже. Каждый заботится лишь о себе».
— Вы её просто не знаете, — оправдываясь, заламывала руки женщина, не чая уже как избавиться от Марины.
«И знать не хочу, — пока та не хлопнулась в обморок со страху как согрешившая монахиня, закрыла за собой дверь Марина. — Ещё меня он поучал, кого я должна уволить, а у самого такая прислуга, что ребёнка хоть бери и уноси, никто и не заметит, — открывала и закрывала она двери, пока не оказалась в спальне Гомельского.
И знать не хотела, как он живёт, скользнув мимо его не заправленной кровати.
Но едва взялась за ручку двери, как сердце ушло в пятки. Потому что ручка опустилась вниз сама, дверь бесшумно отворилась, заставив Марину попятиться, и впустила в комнату Романа Гомельского собственной персоной.
Марина невольно ахнула от испуга. И непроизвольно отступила назад, прежде чем увидела, что у него завязаны глаза. В какие бы игры они не играли: жмурки, салки, догонялки, их дело — для Марины это был шанс проскользнуть незаметно в открытую дверь до того, как она захлопнется.
Сердце предательски билось где-то в горле, мешая дышать. Но ноги слушались. В отличие от дурацких инстинктов. Это же благодаря им, первое, что захотелось сделать в такой нелепой ситуации — сбежать. И зря.
Ведь ровно в тот момент, когда Марина метнулась к стене, Гомельский преградил ей путь и ногой закрыл дверь.
Он ориентировался так, словно от рождения был слепым. Словно, как опытный хищник на охоте, слышал биение её сердца. Возможно, не первый раз играл в эту игру. В конце концов, это была его спальня. И он точно знал, что их разделяет всего один шаг.
И он его сделал. Этот шаг.
Лопатки впечатались в стену, когда его руки убедительно обхватили её за шею.
И Марина не успела ни дёрнуться, ни вскрикнуть, ни возразить, когда её рот запечатали поцелуем.
Оставалась только глупо замычать. Но почему-то не хотелось. Хотелось ответить его горячим губам, а не снять сильные руки, держащие в изломе шею.
И приподняться на цыпочки, подаваясь к нему, когда её затылок упёрся в стену.
А ещё прижаться со всей силы к этой вздымающейся от дыхания мужской груди.
Вот так нечаянно неосторожно ненароком урвать кусочек чужого счастья.
Вот только слишком много вокруг было чужого: чужой муж, чужой ребёнок, чужой, предназначенный вовсе не ей, поцелуй. И Марина не ответила.
Улыбнулась стиснутыми, так и не сдавшимися под его натиском губами.
Гомельский замер, почуяв неладное. И решительно стянул повязку.
Но почему-то не отпустил, даже когда узнал. Молча, напряжённо всматривался в темноте в её лицо.
— Я, наверно, оказалась не в то время не в том месте, — насколько смогла, вжалась Марина в стену, чтобы отодвинуться от него.
— Или я зашёл не туда, — словно очнувшись, отпрянул он.
— Это ваша спальня. Но я могу объяснить, — выдохнула и опустила напряжённые плечи Марина, стараясь держать лицо. Казаться спокойной, всё понимающей, ничем не смущённой, равнодушной.
— А я? — усмехнулся Гомельский. — Как я это объясню? — покачал он головой.
— Вы и не должны. А я… — она нервно сглотнула, замолчав от брошенного на неё взгляда, безошибочно поняв, что сейчас не нужно слов.
— Я пойду…
— Я провожу…
Вырвалось у них одновременно.
Гомельский молча открыл дверь. И молча шёл следом, вниз до парадной лестницы входа.
— Праздник будет в саду, — остановился он в дверях и заставил Марину обернуться, показывая, большим пальцем за спину, что сад там.
— Спасибо. Отлично вам отпраздновать. Но мне пора.
— Марин, позвольте мне как-то сгладить…
— Роман, мы взрослые люди. Не думаю, что это может стать какой-то проблемой, — пятилась она по ступенькам.
— Если вы сейчас уйдёте, эта неловкость так и останется между нами, — словно держал он её глазами.
— Значит, пусть останется, — улыбнулась она. — Но сейчас вам нужно заботиться не об этом. Лидия Васильевна снова повредила руку. Ей одной с Дианой не справиться. Собственно, поэтому я оказалась в вашей спальне.
— С Дианой всё в порядке? — тут же забыл он обо всём остальном и тревожно нахмурился.
— Да. Она спит. Под присмотром вашей домработницы. Но лучше бы вам не оставлять её сегодня с дочерью, простите. Спасибо за чудесный вечер!
— Моя жена, я надеюсь, — оперся он рукой о перила и как-то болезненно скривился. — Надеюсь, она не наговорила вам лишнего?
— О, нет, нет, напротив. Мы мимо поболтали.
