Когда загорелся экран моего телефона, я уже подсознательно почувствовала, что что-то не так. Это чувство пронеслось с такой невероятной скоростью, что я даже ничего не успела понять.
— Да?
— Майя Георгиевна? — я услышала смутно знакомый женский голос.
— Да.
— Я Лариса. Помощница Лавра Борисовича.
Ларису я видела всего лишь пару раз, когда она приезжала к нам, чтобы отдать какие-то важные документы Лавру. Полноватая жутко привлекательная женщина с роскошными густыми рыжими волосами. Лавр часто ее хвалил, говорил, что надежней Ларисы ему секретаря не найти. У меня не было причин не доверять своему мужчине или ревновать его к помощнице.
— Что-то случилось? — я сразу же перехожу к самому главному.
— Да, — мне показалось или голос Ларисы дрогнул? — Лавр Борисович… Он в больнице. Его машина попала в ДТП. Час назад он приземлился и выехал домой. Я лично машину за ним прислала. Доставили в Центральную больницу.
Телефон сам собой выскользнул у меня из руки. В голове загудело, картинка перед глазами замерла, словно я смотрела на фотоснимок. Повисла тишина. Диана и Макс взволновано уставились на меня, а я только то и делала, что открывала и закрывала рот, не в силах выдавить из себя хотя бы одно внятное слово.
В жизни каждого всегда случается такой момент, когда всё разделяется на «до» и «после». Никогда и ничего уже не станет прежним. Как ни старайся, но то, что было «до» останется навсегда в прошлом. Я была твёрдо убеждена, что моя личная разграничительная черта жирно-красной линией прошла именно после смерти родителей. В принудительном порядке я была вынуждена стать абсолютно самостоятельной и зафиксировать в своем сознании одну простую истину — теперь все мои проблемы, вся моя ответственность будут лишь на мне. Конечно, без поддержки тёти Гали не обошлось, но я понимала, что не смогу вечно прятаться на спину старушки, поэтому максимально быстро смирилась со своим одиночеством.
Чуть позже, когда из моей жизни исчез Дима, я вообразила еще одну большущую жирную черту вызывающе-красного цвета, что вновь разделила мою жизнь на «до» и «после». Тогда я стала другой, хотя всё еще зависела от своих страхов и кошмаров. Рождение дочери тоже стало для меня решающим моментом, но это момент был приятным и, безусловно, ощутимо повлиял на меня. Но как правило, самые жирные и красные линии, что буквально сигналят о беде, прочерчиваются на полотне нашей жизни именно в самые тяжелые моменты. Авария Лавра для меня стала уже до боли знакомой красной линией, которая не просто вновь делила мою судьбу на части, а служила настоящим испытанием. Испытанием моих чувств к этому мужчине, моей силы воли, моей любви, моей стойкости.
Вся эта чудовищная ситуация с ДТП произошла по нелепой случайности. Потом мне так говорили. По случайности! Какой-то пьяный недоносок на внедорожник выехал по встречной и Лавр просто не успел среагировать. А не успел, потому что дико устал, потому что черт знает сколько, нормально не спал. Об этом, правда, не говорили, я и так догадалась, потому что иной причины просто быть не могло. Лавр всё и всегда контролировал, никогда никуда не опаздывал, многое просчитывал на несколько шагов вперед.
После страшного телефонного звонка, от которого вдоль хребта ледяной змеей скользнул шок, утаскивая вслед за собой сгусток невероятной боли и страха, меня одолел приступ немыслимой озлобленности. Я злилась на Лавра за то, что он абсолютно не жалел себя и работал так, будто он не человек, а какой-то не убиваемый киборг последней модели. Эта злость была настолько мощной, что на глаза даже слёзы навернулись. Чуть позже, когда мы ехали в больницу, я осознала, что моя злость была неким буфером перед той болью, которая наращивала силы и уже готовилась вот-вот ударить по всем фронтам.
Яну я оставила дома под присмотром домработницы. Макс вёл машину. Я тупо смотрела в окно, щурясь всякий раз, когда рядом проезжала машина с ярко включенными фарами. Слёзы текли по щекам, но я даже не удосужилась их вытереть. Диана контролировала свои эмоции куда хуже, верней, они у нее попросту не могли оставаться в середине. Она плакала, но всячески пыталась успокоиться, давясь то воздухом, то собственными всхлипами.
Потом была больница, доктора, медсестры и навязчивое гудение в голове. Бестолковая злость схлынула, и я уже чувствовала, что меня вот-вот накроет, поэтому отчасти была готова к удару. Всё, что говорил доктор я понимала только кусками, будто мой мозг заклинило и он не мог работать в привычном режиме. Черепно-мозговая травма, что-то с позвоночником и левой ногой, кажется, в большей степени с бедром — это всё что, мне удалось отложить в своей памяти.
Нужно было ждать. А ожидание — это самая страшная штука и всех, что может случиться с человеком. Она может быть со знаком «плюс» или уйти в неожиданный «минус».
