Он огляделся по сторонам, высматривая, куда бы сбежать. Лили смотрела вниз, в землю, не обращая внимания на него, но каким-то образом он почувствовал: она видит его насквозь и понимает, что он намерен бросить ее в беде. Она вся сжалась, исчез радужный отблеск с лица и даже пульсирующее сквозь страх ощущение счастья, что опять наконец-то всё по-прежнему. Журка сделал шаг и с досадой топнул ногой. Из Совиного уголка был всего лишь один выход: кусты шиповника и боярышника, бурьян, крапива и елочки, плотно сплетясь, окружили крохотную лужайку, и выбраться отсюда можно было лишь по единственной тропке. Той самой, по которой Андор пробирался сюда.
Очевидно, в этот момент пришло в голову Журке, как быть. Позднее он не мог вспомнить, думал ли о чем, когда встал у выхода из зеленого тоннеля. Рыдающую Лили оттолкнул назад; девчонка перепугалась.
— Что ты делаешь? — вырвался у нее вопрос. Ее трясло от страха.
Журка на миг успокоился, страх испарился — как бы там ни было, а беду надо встретить достойно, — затем глаза его вновь вспыхнули.
— Он заколет нас! — отчаянно закричала девочка. — Ведь у него вилы! — И завизжала ровным голосом человека, у которого никогда не кончается воздух в легких.
Визг ее раздался именно в тот момент, когда Журка увидел голову Андора. Тело его еще было на тропинке, он пробирался ползком, вил у него при себе не было, толстому парню и без того был узок проход. Вот он отодвинул последнюю ветвь, глаза его от ненависти налились кровью. Журка вскинул обе руки, словно в проклятии, а затем с размаху, изо всех сил ударил ногой по голове лежащего парня.
Вот уж радость так радость! Такой большой радости и на свете не бывает! Журка улыбался стройным рядам тополей вдоль главной улицы, окрашенным в ядовито-зеленый цвет воротам склада средств пожарной охраны, асфальту рыночной площади, в трещины которого пробилась трава, статуе святого Яна Непомуцкого, хранящего берег речушки Курца, проржавелым сточным трубам на берегу мертвых вод, огромным, в форме дома, стогам кукурузы вдали за могильными ямами, улыбался разрушенным древесными корнями стенам городской тюрьмы. И все они в ответ тоже улыбались ему. Он вновь обрел Лили, девочка опять хочет с ним дружить!
В тот день они были счастливы, прыгали от радости, обнимали друг друга, поспешили домой, опасаясь, что Андор оправится и пустится за ними вдогонку. У калитки своего дома Лили обняла Журку.
— Ты действительно герой, — сказала она и подмигнула ему. — Настоящий.
До сих пор Журка в герои не рвался. Он даже не дрался ни разу в жизни, но сейчас испытывал пьянящее чувство: да, он мужчина и к тому же герой. Правда, в драке навыков он не приобрел, ведь когда там, у стога, он бросился на Балинта, тот попросту сбил его с ног — но опыта он еще набраться успеет. А пока что можно удовлетвориться и храбростью.
Он жил через три дома от Лили и быстро добрался к себе. Первым делом кинулся в ванную, улыбнулся собственному героическому отражению в зеркале. Губы распухли, зубы шатались. Зубы настоящие, не молочные, и Журка сперва испугался; ну да что поделаешь, и так сойдет.
В школе эти раны и драка с ремесленником снискали ему огромный авторитет. Об этом знали все: о драке и о том, что победил Журка. Это были факты, но каждый сам по себе, отдельно. Младший Балинт действительно был ремесленником, и в драке они сцепились — это тоже было правдой, точнее, удар был всего один, да Журка и от этого свалился без чувств. Но об этом легко забыть, поскольку в конце концов он поквитался с обидчиком, Балинт тоже получил поделом.
Поначалу событие произвело фурор только в классе, а затем и в школе, куда заявился сам папаша Балинт. Журку вызвали к директору, объявили по репродуктору, чтобы он немедленно явился. В результате он отделался директорским замечанием, причем устным. Поначалу он почувствовал облегчение, решил дома не говорить, но в выговоре не было логики, так как замечание вписали в дневник — там красовалась отметка о сотрясении мозга у пострадавшего.
Облетев старшие классы, сенсация значительно притупилась. Ведь Андор лежал на земле, а руки его были позади, на тропинке, так что пинок в голову он схлопотал по сути безоружным. И все равно о Журкиной победе по-прежнему перешептывались у шкафчиков со сменной обувью, в скверике перед столовой, у спортивного снаряда из наполовину вкопанных в землю шин, у водостока над спортивным залом, то есть почти по всему двору. Журка по возможности замалчивал несущественные подробности.
