А вторая вещь — вариативность. Реальность психушки напоминала компьютерную игру. И Мопс был ее персонажем. В нашем диалоге я уже отвечал на его вопрос, да, знаю. Нужно попробовать что-то новенькое.
— Нет, к сожалению.
— О! Это замечательная книга! — еще больше оживился Мопс.
Его глаза загорелись, он стал активно жестикулировать и брызгать слюной:
— Проделана очень большая работа! Обработаны тысячи документов, проведены сотни интервью! Книга повествует об истории России с 2000 года по 2015-й. Вам непременно нужно с ней ознакомиться, особенно как писателю!
— Но я же не пишу документальных книг. — Я решил ни в чем с ним не соглашаться, просто из любопытства.
— Это не значит, что вам нечего из нее почерпнуть. Прекрасная, великолепная книга!
Мопс разошелся не на шутку. Было понятно, что он пребывает в неестественном, экзальтированном возбуждении.
— Ладно, ладно, как только будет возможность, сразу же прочту, — нарушив собственное решение во благо себе и собеседнику, ответил я.
— Есть только одна беда… — вдруг огорчился Мопс.
— Не Зыгарь ее написал? — предположил я.
— Вы догадывались?! — вскинулся он, глядя мне в глаза с надеждой.
— Ну, об этом многие говорили. Мол, не мог он такое написать сам. — Теперь я, наоборот, во всем ему поддакивал.
— Именно! — Мопс поднял палец и потряс им, отчего я тут же представил его бородатым, грозным и охочим до извинений. — Вы умный человек. Вам сразу понятно, что такой, как он, не мог написать такую прекрасную книгу!
— Какой? — Интересно, как он себе представляет Зыгаря?
— Он же совершенно не болеет! Он не чувствует, понимаете?!
Я задумался. Понятно, что его представления об авторе книги — это чушь. Но вот формулировки…
— Что значит «не болеет»?
— То и значит. Искусство подразумевает способность пропускать все через себя — а это больно. Прекрасное не рождается из страха, прекрасное всегда выражение огромной любви. Такой большой, что она в человеке не помещается. Вот поэтому больно. Понимаете?
— Ну, более-менее, — нехотя признался я. — А кто же умеет так творить?
Ответ мне, конечно, был известен, но я хотел услышать, как именно он его сформулирует.
— Ваш покорный слуга.
Мопс приложил ладонь к груди и изобразил поклон, отчего жидкие волосенки у него на голове встревожились. В больничной пижаме он выглядел особенно жалко.
— Ну так и отлично. Вы же должны быть рады.
— Это почему?! — удивился он.
— Благодаря Зыгарю ваша книга стала очень популярна. Сами вы такого бы не добились.
— Не добился бы, — повторил он неуверенно.
— Считайте, он вашу любовь распространил.
— Но я же… — Он постучал себя по груди ладонью, во взгляде появилась тревога и растерянность. — Это же я ее написал!
— Да, а он дал всем возможность ее прочесть, — продолжал я давить.
— Но она моя! — Мопс снова начал заводиться. — Моя! Это я ее написал!
— И что?
— Она принадлежит мне!
— Как видите, — нет. — Я равнодушно пожал плечами.
Мопс закричал, влез на кровать и, не прекращая кричать, стал топать ногами, мотать головой и странно дрыгать руками.
— Моя! Моя! Моя!
Я сел на кровати, не зная, что делать. Сыч никак не реагировал, а второй горизонтальный, мирно храпевший все время нашего спора, проснулся и заплакал как ребенок. В палату вбежал санитар.
— Да еб твою мать!
Мопс орал, уже нечленораздельно, горизонтальный плакал и кутался в одеяле, даже Сыч беспокойно заерзал. Я прижался спиной к стенке, не зная, чего ждать.
В палату вбежал еще один санитар, наверное, это первый его позвал. Оба подскочили к беснующемуся и в один момент сдернули его с кровати. Поймали на руки, скрутили и прижали к койке. В палату вошла сестра. Приблизилась к санитарам и что-то сказала им. Я не расслышал из-за воплей Мопса. Санитары чуть расступились, уступая ей место, но по-прежнему контролируя буйного. Сестра наклонилась над ним и, вероятно, сделала укол. Хотя я не увидел шприца или лекарств, только заметил, как она быстро сунула руку в карман и отстранилась от больного.
Мопс стал затихать. И это было даже страшнее, чем припадок. Как будто жизнь покидала его тело. Вся энергия и ярость иссякли. В палате стало тихо. Только горизонтальный плакал как безутешный родственник на похоронах.
Сестра посмотрела на меня, раздумывая, стоит ли проводить со мной беседу. В итоге ничего не сказала. Она села на кровать к плачущему, принялась успокаивать его, поглаживая и приговаривая что-то вполголоса. Кажется, сестра пела колыбельную.
Я встал с койки и, растолкав санитаров, поспешил из палаты. Окинул коридор взглядом, не зная, куда себя деть. Снова в туалет? Все время там сидеть, что ли? В комнату досуга? Опять новости. Куда деться? Господи, куда?
Так ничего не придумав, я просто привалился спиной к стене и закрыл глаза. До меня будто бы дошло, что вокруг дурка, что мне тут не место, что это все нужно срочно прекращать, иначе я действительно свихнусь. Я не такой, как они! Они все больные!
— Курить хочешь? — спросил кто-то.
