Я задумался. Отвечает ли эта сцена требованиям теста Бекдел? Две женщины, говорят друг с другом, но вот третий вопрос. В некотором смысле — о мужчинах. Ольга явно намекает, что слишком короткий халат может спровоцировать психов. Но ведь психи в данном случае — это работа. Разговор о работе или о мужчинах? Если рассматривать исключительно половую принадлежность — то о мужчинах. Но было бы странно переложить ответственность на душевнобольных, разве нет? Да и относятся медсестры к пациентам как к чему-то бесполому, как мне кажется. Но, с другой стороны, есть определенная рабочая форма и тут налицо косяк.
— Ну, полагаю, это хороший признак, — сказал вдруг прямо над моим ухом Розенбаум.
— Что? — смутился я.
Он указал кивком на Софию:
— Ну, наблюдаю проявление интереса к жизни. В некотором смысле.
— Не в том, о котором вы подумали, — ни на что не надеясь, возразил я. — Пойдемте.
Мы вошли в комнату досуга и, хотя в ней никого не было, сели в дальнем углу.
— Как ваше самочувствие? — спросил Розенбаум.
— Получше, чем утром. Выспался, видимо.
Он рассматривал меня, поглаживая усы, и снова казался разочарованным. Да что случилось-то?
— Давайте немного поговорим о то, что происходило утром?
— Давайте. Плохо мне было.
— Это хорошо, — кивнул Розенбаум. — А что именно значит «плохо»?
Я задумался. Почему-то сейчас мне было трудно сформулировать, что именно происходило. Как будто прошло много лет, а не несколько часов.
— Ну, я понял, что книга не работает, снился дурацкий сон, домой хочется, все вместе как-то подкосило, ну и вот.
Мне вдруг стало стыдно за утренние слезы. Я теперь сам не понимал, почему разревелся.
— Бывает, — легко пожал плечами Розенбаум. — Но меня сейчас в первую очередь интересуют чувства. Что это было?
— Утрата, — неожиданно для самого себя ответил я.
— Интересно. Утрата чего?
— Не знаю.
— А если бы знали?
— Ну давайте без этих дешевых приемов, — поморщился я.
— На дорогие у нас денег нет. Оптимизация. Так что вы утратили?
— Послушайте, ну я же говорю! Книга не работает. Представьте, что вы тратите все свои силы и внимание на что-то одно. Двадцать четыре на семь. Буквально живете чем-то. Все ваше существование сфокусировано в одной точке. А потом оказывается, что вы облажались. Тут кому угодно поплохеет!
— Отлично вас понимаю, — усмехнувшись, сказал Розенбаум. — Могу даже пальцем ткнуть в парочку таких пациентов. Так что вы утратили?
— Господи! — Я закатил глаза. — Вы просто не понимаете. Я же говорю, книга не работает.
— Ну не работает и не работает, — равнодушно пожал плечами Розенбаум. — Ну и чего?
— Вы меня позлить решили?
— А что вас злит-то?
— Да то, что вы ведете себя как идиот. Я же говорю…
— Я не писатель. — Он поднял руки. — Не надо третий раз говорить мне то, что я просто не способен понять и почувствовать. Дайте мне какой-то другой яркий образ. Вы же умеете.
— Я не справился, понимаете?
— Да с чем?! — Он повысил голос.
— Да я как будто часть себя потерял! Вы вообще понимаете, насколько писатель срастается с тем, что пишет?! Это буквально, а не метафорически часть меня!
— И чего вы кричите? — совсем другим, спокойным голосом спросил Розенбаум.
— Да потому что больно!
Я встал со стула отвернулся и оперся рукой на ближайший стол. Меня потряхивало, на глаза наворачивались слезы.
— И что за часть вы потеряли?
— Лучшую, — буркнул я.
— А что осталось?
— Угадайте.
— Ну, так мы далеко не уйдем.
— Я никуда и не собираюсь уходить. Я сказал, что буду пить таблетки, буду лечиться, пойду к психологу. Что вы еще хотите?
Розенбаум какое-то время молчал. Мне стало получше, я постоял с закрытыми глазами, потом повернулся и сел на стул.
— Ладно, а про книгу мы можем поговорить?
— Господи, да почему все хотят говорить о моей книге! Что случилось-то?
— Было бы странно писать книги и надеяться, что никто не захочет их с вами обсудить, — резонно заметил Розенбаум, вскинув брови.
— Тоже верно, — согласился я. — И что вы хотите обсудить?
— Вы сказали, что книга не работает. Что это значит?
— Значит, она упирается в тупик и у нее нет концовки. Не работает придуманная схема. Герой понимает, что всю свою биографию вдоль и поперек перекрутил, а результата нет.
— Ну… Я книгу не читал, но не пойму, в чем проблема. Ну перепишите немножко, введите других героев. Пусть доктор ему поможет, в конце-то концов.
— Нет, это так не работает. Дело то ли в герое, то ли в обстоятельствах, но все ведет к одному финалу. Он совершает самоубийство.
— Ну, бывают и грустные книги. Да и в целом, ну герой покончил жизнь самоубийством, ну пусть там что-то произойдет на похоронах и еще как-то. Читатели-то живы остались. Ну покажите им, что не надо делать так, как герой. Отрицательный пример — тоже пример.
— Он должен был справиться! Там просто какой-то логический тупик! Или обстоятельства, или…
— Да почему должен-то? — не выдержал Розенбаум. — Что за директивность? Это же книга, а не жизнь. Но и в жизни-то никто не должен.
— Ну слушайте. Что значит «почему»? «Должен» тут не в прямом смысле, а как бы… ну, была возможность. Даже не возможность, а… ну, все должно было быть хорошо…
