Ты ведь думаешь, что если умрёшь от моего гнева, то боги помилуют тебя, даруя на дальнем берегу лучшую жизнь, а я останусь здесь, в грязи и крови. Но ты не ведаешь, что смертельнее гнева бога бывает лишь одно - страсть.
========== Часть 1 ==========
— Танцуй, — приказываю я, и ты, как только чужие пальцы касаются струн кото, вздрагиваешь всем телом и отступаешь назад, во тьму от меня. — Пока музыка звучит… танцуй.
Ты улавливаешь предупреждение, потому что в руках моих клинок, способный рассечь и струны, и пальцы, цепляющие их. Сейчас мною движет не скука, а что-то иное, заставляющее меня терпеливо ждать, пока ты, ужаснувшись тому, что можешь стать причиной чужой смерти, выходишь снова и уже не смотришь на меня, опустив глаза в пол.
Гордая.
Ты здесь, в моем непреступном святилище, остальные же люди — окровавленные, больные, оскорбленные богами — далеко за этими стенами. Они стонут где-то далеко, и мне, если не прислушиваться к проклятьям, не услышать их. Ты здесь, избранная для утешения моей вечности. Мне достаточно лишь твоих стонов. Пусть ты не такая зрелая и грациозная, как женщины, предназначенные для порока, однако все эти недостатки меркнут от твоего горящего ненавистью взгляда.
Гордая.
Скорее всего, ты бы лучше приняла смерть, однако я — Бог, и только я могу даровать её тебе. Ни одна болезнь и скорбь не тронет твоего тела, пока я не позволю этого.
Но ты медлишь и даже не можешь вознести свои руки вверх, потому что твои мышцы скованы страхом и давящей горло гордостью. Крепче сжимаю клинок и заношу его над струнами, готовый оборвать и их, и любую другую жизнь, кроме твоей. Музыка на мгновение замирает и ты, услышав хохот стали, предвидящей смерть, застываешь тоже. Кажется, будто вечность остановилась, и я, увидев, как ты своим тлеющим взглядом пронизываешь меня насквозь, отнимаю клинок и кладу подле себя. Музыка снова витает в комнате, пропитанной ароматом сгорающих тут ароматических трав, и ты делаешь небольшой поклон, крепко сжимая губы. Если бы твоя гордость была слишком хрупкой, я не заставлял бы тебя ломать её прямо здесь, в ту из ночей, когда я забрал тебя у смертного мира. Ты со мной, а значит времени для нас предостаточно.
Медленно двигаясь в такт протяжной музыке, ты изредка бросаешь на меня свой взгляд, полный чего-то злого и томного. Твои движения напряжены и иногда неуместны, однако я доволен наблюдать за тем, как иногда мимолётная белизна твоей кожи проскальзывает через разрез на подоле юкаты. Я бы мог и вовсе обнажить тебя одним движением или мыслью, однако наблюдать, думая, что ты неприступна, намного соблазнительнее. Только когда повторяющиеся такты мелодии и твои неловкие движения надоедают мне, я медленно обвожу взглядом твою фигуру, облаченную в темную юкату.
— Подойди.
Ты застываешь, но вовсе не удивляешься, потому что знаешь, что не по воле случая попала сюда. Осторожно косишься на человека, играющего на кото, и я тихо смеюсь — его глаза давно ослеплены моим клинком. Было бы предосудительно, если бы чей-то взгляд коснулся тебя с той же томностью, что и мой. Музыка становится порывистой и более быстрой, отчего ты вдруг теряешься и не знаешь, какие движения использовать, чтобы вдруг не разгневать меня. Боишься смерти от моей руки, не зная, что именно в эту ночь она тебе недоступна, как земле небеса. Я протягиваю руку, и делаю знак, чтобы ты подошла. Клинок со звоном опускается рядом со мной, и ты, внимательно проследив за моими движениями, делаешь пару шагов. Остановившись подле меня ты смотришь сверху вниз, и на секунду в твоём взгляде проскальзывает превосходство. Ты ведь думаешь, что если и умрёшь от моего гнева, то боги помилуют тебя, даруя на дальнем берегу лучшую жизнь, а я останусь здесь, в грязи и крови.
Но ты не ведаешь, что смертельнее гнева бога бывает лишь одно —
Страсть.
— Пой, — снова приказываю я, и кото замолкает, ожидая музыки твоего голоса. Ты вздрагиваешь, когда я встаю в полный рост, и отступаешь, опуская голову. Резким движением поднимаю твой подбородок, и вижу, как в твоих глазах застывают слёзы. Они блестят ярче всех алмазов и чище росы на траве, и, наверное, потому я выбрал тебя. Маленькое личико искажается гримасой боли, когда я, пальцами зацепляясь за пояс юкаты, слегка оттягиваю его. Сжав зубы, терпишь, чтобы не закричать, хотя я вовсе не запрещал. Люди — окровавленные, больные, оскорблённые богами — далеко за стенами, и тебя никто не услышит. Помимо нас в комнате лишь один человек, но он уже лишён почти всего человеческого.
— Ты не слышала меня? — переспрашиваю я, резко натягивая завязанный на твоей таллии узел, и ты порывисто вдыхаешь, снова отводя глаза. С твоих губ срываются несмелые звуки, и ты начинаешь петь. Я застываю, слушая дивный голос, подаренный тебе богами. Теперь я ненавидел их ещё больше за то, что они создали подобный цветок, отправив его расти в грязь. Твоё место на пантеоне одной из величайших богинь, однако ты, вся до дрожи земная, прогибаешься под моим величием. Опуская руки, я вижу, как заметно расслабляются твои пальцы, вцепившиеся в рукава юкаты.
Далеко за вечерним облаком
Сокол парит одинокий…
Твоя песня известна мне, когда-то давно я слышал её. Очень давно, когда вместо криков боли я любил слушать пение.
Я слышу его грустный крик,
В безмолвном ветре он один летит…
