…После пожара в реконструированном Зимнем дворце Николай Павлович ради военного министра графа Чернышева, которому трудно было подниматься на второй этаж, повелел сделать еще один кабинет. Это была антресоль нижнего этажа, довольно низкий, очень просто обставленный кабинет, окна которого выходили на Адмиралтейство. На двух окнах висели шторы из зеленой шерстяной ткани, на двух других, «полуовальных» — шторы из зеленой тафты на подкладке из зеленого коленкора. Мебель была красного дерева, но довольно простая: платяной шкаф «разборный», «полушкафы», стулья, обитые зеленым сафьяном; термометры; образ, писанный на фарфоре; тумба для дров с крышкою; каминный прибор и экран, обитый с одной стороны зеленым «кнессом». Полы были покрыты коврами синего цвета… В глубине кабинета стоял стол, обычно заваленный бумагами, рапортами, схемами. В углу всегда находилось несколько карабинов, которыми в свободное время тешился император. На столах, этажерках, консолях — статуэтки из папье-маше, изображающие солдат разных полков, на стенах висели рисунки мундиров, введенные царем в армию.134
С наступлением 1838 года Николая Павловича растревожили слухи об увлечении наследника цесаревича Александра Николаевича фрейлиной императрицы полькой Ольгой Калиновской. Цесаревичу было двадцать лет. Для своего возраста он выглядел зрелым красивым мужчиной с правильными чертами лица и большими голубыми глазами. Но государя больше волновал не его внешний облик, а слабость характера наследника. В беседе с женой Александрой Федоровной император признал:
— Саша тревожит, он дает себя легко увлечь. Я все время надеялся, что это пройдет с возрастом, так как основы его характера настолько хороши, что с этой стороны можно ожидать многого. Боюсь, как бы основы сии он не растерял, тогда Саша пропал. Его работа будет не легче моей. Ему нужна твердая воля.
— Неужели мы чего-то упустили в воспитании? — испуганно произнесла Александра Федоровна, с надеждой глядя на мужа.
— У сына был замечательный воспитатель Карл Карлович Мердер, — уверенно произнес император.
— Я помню его. Хороший человек, — тихо произнесла императрица.
— Мы с ним вели переписку. Незадолго до смерти он сделал обзорное поведение и прилежности в учении Саши. Там много было перечислено хороших качеств. Но… — Николай Павлович замялся, посмотрел на испуганное лицо жены и, мотнув головой, словно отбрасывая сомнения, сказал: — Он честно написал о недостатках сына. Сообщил о слабости воли, о лени ума, который боится работы, о недостатке честолюбия. Он писал, что наследник больше боится неудачи, нежели стремится быть в деле своем первым. Я боялся, что ты будешь сильно расстраиваться и не показал письма. Прости. Я больше об этом не могу говорить.
Покинув жену, Николай Павлович долго не мог сосредоточиться на работе.
«В его возрасте я был тоже легкомыслен, — успокаивал себя император и начинал перебирать в памяти события почти двадцатилетней давности. — Я был впечатлителен. Мог расплакаться по пустяку».
Холодный ветер из открытой форточки ожег щеку. Он вдруг отчетливо увидел Сенатскую площадь, запруженную войсками, и себя на коне.
«Если бы Саша оказался в такой ситуации, он бы попросился на переговоры», — стремительно пришедшая мысль испугала его.
Николай Павлович попытался снова представить сына среди генералов в декабрьском дне 1825 года. Они переговариваются, обсуждают начало активных действий против мятежников. Вот он в форме лейб-гвардии Измайловского полка, высокий, красивый, проскакал вдоль линии полков к артиллерийской батарее.
«Нет! Нет! Он никуда не скачет. Он сидит на коне, опустив голову. На его лице сомнения», — Николай Павлович прерывает размышления и тупо смотрит на гладкую поверхность стола.
Он недавно был в Киеве. Останавливался в генерал-губернаторском доме и занимал кабинет Дмитрия Гавриловича Бибикова. На следующее утро вместе с губернатором они выехали осматривать казенные учреждения Киева.
Государь сидел в коляске, как вдруг лошади в испуге свернули вбок и кучер с трудом мог их остановить. Выглянув вперед, Николай Павлович увидел вполне прилично одетую даму, которая махала листом белой бумаги. Он подозвал ее к себе. Она, обливаясь слезами, протянула ему письмо, исписанное ровным каллиграфическим почерком.
Увидев фамилию — Канарская и поняв, что речь идет об одном из злостных бунтовщиков 1825 года, государь сначала решил вернуть послание, но сдержался и принялся за чтение. По мере того, как он читал, начинало учащенно биться сердце. Едва завершив чтение, император сердито промолвил:
— Ни прощения, ни даже смягчения наказания вашему мужу я дать не могу.
Женщина протянула в мольбе руку. Он крикнул кучеру:
— Пошел!
