Противу Вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России.
Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся; Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и сделает ее державою Азиятскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут Вашим уделом.
Ваше Высочество! Может быть, предположения мои ошибочны; может быть, я увлекся и личною привязанностию к Вам, и любовью к спокойствию России; но дерзаю умолять Вас именем славы Отечества, именем Вашей собственной славы — преклоните Константина Павловича принять корону! Не пересылайтесь с Ним курьерами; это длит пагубное для Вас междуцарствие, и может выискаться дерзкий мятежник, который воспользуется брожением умов и общим недоумением. Нет, поезжайте Сами в Варшаву, или пусть Он приедет в Петербург; излейте Ему, как брату, мысли и чувства Свои; ежели Он согласится быть Императором — слава Богу! Ежели же нет, то пусть всенародно, на площади, провозгласит Вас Своим Государем.
Всемилостивейший Государь! Ежели Вы находите поступок мой дерзким — казните меня. Я буду счастлив, погибая за Россию, и умру, благословляя Всевышнего. Ежели же Вы находите поступок мой похвальным, молю Вас, не награждайте меня ничем; пусть останусь я бескорыстен и благодарен в глазах Ваших и моих собственных! Об одном только дерзаю просить Вас — прикажите арестовать меня.
Ежели Ваше воцарение, что да даст Всемогущий, будет мирно и благополучно, то казните меня, как человека недостойного, желавшего, из личных видов, нарушить Ваше спокойствие; ежели же, к несчастию России, ужасные предположения мои сбудутся, то наградите меня Вашею доверенностию, позволив мне умереть, защищая Вас».18
«Что это? — напряженно думал великий князь, вглядываясь в неровные строки письма. — Порыв молодого человека, неопытного энтузиаста или продуманный ход мятежников вызвать письмом меня к действиям и тем самым опорочить государственную власть в моем лице?»
Он снова взял со стола листок бумаги и буквально по слогам принялся перечитывать его. По слогам не получилось, он сбивался с размеренного ритма, переходил к быстрому чтению, увлекающему, волнующему.
Несколько раз Николай Павлович подходил к двери, чтобы пригласить дежурного офицера, от которого взял пакет, но в страхе отступал. Вот и сейчас он стоял, держа руку на золоченой ручке, мысленно перебирая в уме запомнившиеся фразы письма. Дойдя до конца послания и повторив вслух: «…наградите меня Вашею доверенностью, позволив мне умереть, защищая Вас», он распахнул дверь.
Перед ним, в двух шагах от стола, за которым сидел дежурный офицер, стоял молодой подпоручик. Кивком головы он пригласил его в кабинет.
Заперев дверь, взяв Ростовцева за руку, великий князь обнял его.
— Вот чего ты достоин, такой правды я не слыхивал никогда, — сказал он взволнованным голосом после того, как поцеловал офицера.
Молодой офицер, чувствуя неловкость, попытался освободиться из объятий Николая Павловича, но тщетно. Тот еще крепче сжимал его своими необычайно сильными руками.
— Ваше высочество! Не почитайте меня доносчиком и не думайте, чтобы я пришел с желанием выслужиться, — говорил подпоручик, оставив попытки освободиться от объятий великого князя.
— Подобная мысль не достойна ни меня, ни тебя. Я умею понимать тебя.
— Но…
— Ты лучше скажи, нет ли против меня заговора?
— Я не могу никого назвать, но знаю доподлинно, многие питают против вашего высочества неудовольствие. Но люди благоразумные в мирном воцарении вашем видят спокойствие России. Смею заметить, хотя в те пятнадцать дней, когда на троне лежит у нас гроб, обыкновенная тишина не прерывалась, в самой этой тишине может крыться возмущение.
— Тогда, может быть, ты знаешь некоторых злоумышленников и не хочешь называть их, думая, что это противно твоему благородству? — доверительным голосом спросил Николай Павлович, отпуская Ростовцева из своих объятий и заглядывая ему в глаза.
— И не называй! — воскликнул он тут же, заметив, на лице молодого человека смущение.
Подождав, когда подпоручик справится со смущением, великий князь продолжил:
— Мой друг! Я плачу тебе доверенностью за доверенность! Ни убеждения Матушки, ни мольбы мои не могли преклонить брата принять корону. Он решительно отрекается, в приватном письме укоряет меня, что я провозгласил его императором, и прислал мне с Михаилом Павловичем акт отречения. Я думаю, что этого будет довольно.
— Я знаю настроение, особенно у молодежи, всем хочется увидеть цесаревича, хочется, чтобы цесаревич сам прибыл в Петербург и всенародно, на площади, провозгласил своего брата своим государем, — все с тем же задором сказал Ростовцев.
