– Ох, как вам может быть жаль? Вы ничего не знаете о моих бедах.
– Я достаточно знаю об одиночестве.
Слышно было, как она подвинулась чуть ближе. Ветвь, повисшая между нами, приподнялась, но я так и не смог разглядеть лица, зато ярче почувствовал запахи листвы и крапивы. Удивительно, что они перебивали ароматы заморских цветов.
– Вы одиноки? – Тон изменился, и в словах тех прозвучало нечто нежное, неуловимое.
– Думаете, будь я не одинок, поехал бы так далеко от Нового Белграда в Великолесье собирать сказки?
– Разве вам не просто нравятся сказки?
– Нравятся. Но, думаю, полюбил я их от своего одиночества. В детстве у меня не было друзей, и, чтобы не скучать, я много читал.
– А ваши родители?
– Матушка очень занята…
– Но ваша матушка княгиня, а не кметка. Ей не нужно тяжело работать целый день, нянчить детей, готовить на всю семью. Чем она может быть занята?
– Княжескими делами.
Смех у неё очень мягкий, приятный. И на сердце сразу становится как-то радостнее от этого звука.
– Это какими же?
На самом деле вопрос застал меня врасплох. У нас столько слуг, причём не как кургановские, а расторопных, вышколенных, идеально обученных слуг, которые отлично справляются с работой без матушкиного руководства. Неужели она хоть иногда, хотя бы на час не могла оторваться от дел и провести время со мной?
– На самом деле не знаю. Возможно, ей просто никогда не было до меня дела. Она так боится отца, что старается держаться подальше ото всех, лишь бы не вызвать его гнев.
– Ваш отец такой злой человек?
– Да.
Во мне сразу пробудился гнев, и я испугался собственных чувств. Они рвались наружу, словно вода, прорвавшая плотину, и сдержать их после этого короткого «да» уже не получилось.
– Мой отец жестокий, грубый, беспощадный человек, который не любит никого, кроме себя.
– Он… ругал вас?
– О, если бы только ругал.
Даже не думал, что могу говорить так ядовито. Всегда считал себя сдержанным человеком, но там, в темноте, не видя лица собеседницы, я совсем не боялся быть откровенным. Точно и не было в оранжерее никого, кроме меня, точно я изливал душу самому себе. И потому не боялся осуждения, презрения даже.
Да-да, думая обо всём, что сделал отец, я испытываю стыд и страх. За то, что оказался так слаб и жалок, что не смог дать ему отпор, а только терпел всё молча и после плакал в одиночестве. Один-единственный раз я посмел противостоять отцу, когда сбежал из дома. И даже тогда меня гнал вперёд всепоглощающий, удушающий ужас. Когда отец выстрелил, я ощущал не гнев, не обиду, не желание отомстить. Один лишь страх. Он всегда был охотником. Я – его очередной добычей. А матушка – такая же запуганная, придавленная пятой отца, нежная, безропотная матушка – осталась в замке словно трофей. Он показывает её гостям на редких приёмах, любуется по вечерам, сидя у камина, и совершенно не обращает внимания всё остальное время. Все мы в Волчьем логе были лишь очередными красивыми вещицами, дополнявшими величие замка. А князь Анджей Белорецкий был нашим господином.
– Он бил меня всё детство, – признался я темноте оранжереи. – И ругал за любой, даже самый незначительный, проступок. Не помню случая, чтобы хоть раз отец меня похвалил. Я ненавижу всё, что дорого ему: рдзенское чопорное дворянство, старый родовой замок, выпивку, оружие, охоту…
– Я тоже ненавижу охоту, – вдруг сказала девушка. – Они всегда… вы замечали, как они несчастны? Как полны ненависти к самим себе?
– Кто?
– Охотники. Они приходят в лес, убивают мам-медведиц, оставляя сиротами медвежат, выслеживают лосей на водопое, ради забавы убивают десятки уток и зайцев. Им никогда столько не съесть. Порой они даже не забирают все туши с собой, оставляют гнить. Им просто нравится ощущать чужую жизнь в своей власти. Думаю, это потому, что они ненавидят самих себя.
– Так и есть, – фыркнул я, призадумался и вдруг добавил с пылом: – Знаете, а вы же правы… Больше всех нас отец ненавидит самого себя. Его предки были великими людьми, творили историю, а всё, что осталось ему, – захудалые владения на самой окраине империи. Его больше не принимают в высшем обществе, он как-то оскандалился по юности. Даже родственники матушки – а её семья до сих пор имеет влияние в Совине, – даже они не желают с ним знаться. Собственная жена его презирает. В жизни отца нет ничего, что сделало бы её стоящей. За всё своё жалкое существование он не совершил ничего достойного. Поэтому да, ему остаются только выпивка и охота.
– Наверное, зато он гордится вами.
Это было так горько и смешно, что я позабыл обо всех предосторожностях и захохотал.
Моих губ тут же коснулась тёплая ладонь. Девушка оказалась совсем близко, я мог ощутить её дыхание на своей щеке и почуять ароматы осеннего леса. Звёзды вдруг засияли ослепительно ярко, и в глазах зарябило.
Я задержал дыхание из-за чужого прикосновения, но, к счастью, это длилось недолго.
– Тише…
Медленно она отстранилась, но я ещё не сразу смог вдохнуть. Сердце стучало так громко, что, казалось, было слышно на другом конце оранжереи. Нас могли обнаружить из-за моей неосмотрительности.
– Простите, – прошептал я. – Забылся.
