Томмазо Ландольфи (1908–1979) практически неизвестен в России, хотя в Италии он всегда пользовался и пользуется заслуженной славой и огромной популярностью.Известный итальянский критик Карло Бо, отмечая его талант, неоднократно подчёркивал, что Ландольфи легко, играючи обращается с итальянским языком, делая из него всё, что захочет. Подобное мог себе позволить только Габриэле Д' Аннунцио.
— Друг мой, что ты думаешь об эгоизме?
— Ничего особенного, полагаю, как и все, что это отвратительный порок души человеческой.
— А всегда ли?
— Видишь ли, если послушать некоторых, то находятся обстоятельства, при которых он может быть даже «святым».
— И, что это за обстоятельства?
— Откуда мне знать их: надо, просто посмотреть.
— Посмотреть что?
— Посмотреть в чем суть дела?
— Но позволь, кто может быть судьей в этаком деле?
— Совесть каждого и всех нас вместе взятых.
— Будет тебе, сразу видно, что ты не в курсе вопроса…
Могу поведать тебе свою давнишнюю историю?
— Сделай милость; но только ничего от меня не требуй.
— Мой сын, единственный продолжатель нашего рода был хрупким, болезненным существом. Уже много лет я смотрел на него, как на приговоренного к смерти, и, заглядывая в самую глубину его удивительно женственных глаз, тщетно пытался отыскать в них хоть какие-нибудь признаки жизни. Я обхватывал его руки своими руками, как защищают от погасания дрожащее пламя свечи, и чувствовал, что всё было тщетно. Наконец, наступили дни, когда его состояние стало критическим. Хорошенечко промучив его какое-то время, врачи сдались и передали его судьбу всецело в руки всевышнего. Чувствовалось, как он умирает. Малыш лежал неподвижно, без каких-либо признаков жизни, закрыв глаза, с на удивление большущими ресницами, в своей детской кроватке, в этой самой настоящей клетке. Да, к тому же, некстати запертой, (как будто птичка, находящаяся в ней, могла найти в себе силы, чтобы вырваться наружу). Сквозь его полуоткрытые губы с трудом вырывались хриплые, сипящие звуки. Создавалось такое впечатление, что в свои четыре года несчастный ребенок уже успел не только сгореть, но и вобрать в себя всю долгую историю человечества… Наклонившись над ним, в отчаянии, чувствуя за собой вину за свою беспомощность, я снова и снова пристально изучал его во всех деталях. И тут мне в голову пришла совершенно невероятная, сумасшедшая мысль: вернуть жизнь этому безжизненному телу, ценой и взамен своей собственной, передав ему всю свою внутреннюю энергию, прирожденную способность к выживанию, насколько это было еще в моих силах. Но возможно ли такое? Как на такую замену посмотрит всевышний, наш Господь Бог? И, если это возможно, то, как такое осуществить?
— Ради бога, не тяни…
— Хорошо, но только не задавай мне, пожалуйста, лишних вопросов. Ну, так вот — я ухватился за эту последнюю и совершенно сумасшедшую идею.
— Прямо никак из разряда черной магии…
— Это уж, как тебе будет угодно. Ну, так вот, вначале всё было напрасно. Несмотря на все мои старания сосредоточить всю мою силу воли, или привести в движение те внутренние силы, которые могли бы приостановить и повернуть вспять весь ход этих печальных событий, ни один мускул даже не дрогнул в умирающем ребенке.
Всё те же хриплые, сипящие звуки вырывались из его груди, и все тот же смертельный пот проступал на его выпуклом, земляного цвета, лбу, к которому прилипали волоски его, по-детски очерченной челки. Более того, можно было отчетливо видеть, как все больше синели веки его закрытых глаз. И тут неожиданно мне показалось, что в его дыхании наметилась перемена к лучшему. Эта перемена едва улавливалась. Она могла явиться плодом моей фантазии и могла быть отнесена на счет внезапного улучшения состояния больного перед смертью. Да и вообще, мало ли что мне могло показаться…
— Не увлекайся длинными отступлениями: постарайся быть кратким.
— Однако, мои опасения оказались напрасными; я почувствовал, что в результате какого-то невероятного, конвульсивного проявления собственной силы воли мой мальчик начал приходить в себя. Дыхание его стало ровным, без хрипов и стонов; даже появился легкий румянец на лбу, восковых щеках и выдававшихся вперед скулах. Я сразу же удвоил мои усилия. У меня было такое ощущение, более того, я бы сказал, уверенность, что я держу эту угасающую душу за тысячу каких-то неведомых нитей, и, что стоит только мне потянуть за них, как эта душа вновь обретет свою первозданную плоть. Потянуть всего лишь на немного. Но, между тем, я начал все отчетливее ощущать свое собственное угасание. Внутри меня и в самом сердце образовалась какая-то пустота. И силы мои все более оставляли меня по мере того, как жизнь возвращалась к ребенку. При этом на передний план выступала вовсе не моя жизнь или жизнь моего ребенка с ее характерными чертам. А жизнь, взятая, как нечто вечно изменяющееся и реально существующее, как некий необычный дар природы, как нечто, способное заявить о себе во весь голос. Короче говоря, жизнь, мечущаяся между мной и ребенком, и, с которой каждый из нас вел свой собственный диалог. Еще мгновенье, и наши судьбы могли быть решены окончательно и бесповоротно, причем без какого-либо особого труда, поскольку я не хотел и не собирался искать себе каких-либо выгод перед своим единокровным созданием.
