– Просто у тебя настроение сейчас такое, – говоришь ты.
– Вовсе нет. С настроением я справилась. Видишь, я улыбаюсь? Тебе и детям…
Просто я поняла, что
– Но толпа всегда жила по звериным законам. Неужели для тебя это открытие?
– Но я не могу жить, когда вокруг – толпа! Я боюсь её… Боюсь за детей.
– Ты думаешь, где-нибудь в другом месте тебе не будет страшно?
– В другом месте будет по-другому. А здесь… Я никогда не прощу им отца Александра. Никогда!
Ты долго и грустно молчишь. Ты с трудом говоришь слова, которые меня не утешают, не ободряют, не внушают надежды:
– Толпа она везде толпа…- говоришь ты. Говоришь то, что я и так знаю. Но с чем не могу смириться.- Та же толпа убила Попелюшко. Убила Лютера Кинга. Улофа Пальме. Индиру Ганди… Та же толпа распяла Христа… И кто-то до сих пор не может простить этого евреям. Но не евреи убили Христа. И не поляки Попелюшко. Не шведы Пальме…
Наше традиционное ночное застулье. Крошечная прихожая, три стула, отключенный ото всего мира телефон, посапывающие за стеной дети… Остывший чай и всё те же вопросы, на которые нет ответа…
Варю на обед макаронные рожки, что по нонешним временам почти роскошь, и перелистываю “Пари матч”…
“Я считаю, это нормально – ссориться из-за ужина”. Исповедь среднего француза. Смешно. И… страшно. Страшно, если представить хоть на миг, что мы живём
“Какой кошмар! Какая бездуховность!”
И тут же перед глазами – сцена:
Сегодня. В гастрономе. Две молодые, на вид вполне интеллигентные женщины. Они сцепились из-за куска масла. Они готовы были выцарапать друг другу глаза. А какими словами они крыли друг друга!…
ЭТО – БОЛЕЕ ДУХОВНО? Убивать друг друга из-за куска еды!
На днях один знакомый писатель сказал: “Наступает эпоха песен и стихов”. И в ответ на недоуменное молчание слушателей пояснил: “Когда в магазинах кончатся даже раскрашенные пакеты, и туда незачем будет ходить, все забудут о еде и начнут сочинять стихи и петь песни”.
Его бы устами…
Варю макаронные рожки на ужин и радуюсь, что хотя бы они ещё не кончились; на несколько дней хватит. И мне унизительна моя радость. Она меня возвращает в пещеру.
Нет, ещё дальше… – куда, Господи?
Так что же нам осталось в этой стране? Радоваться килограмму еды?
– Это от нас зависит: чему будут радоваться наши дети.
Ты – мудрый. Ты всё говоришь правильно.
Только что мы скажем нашим детям в то прекрасное утро, когда нам нечем будет их накормить? Радуйтесь солнышку, дождику, воробушку за окном?…
Уже сегодня мне трудно исполнять своё исконно женское, наипервейшее: накормить.
“Но человечество совсем недавно сумело накормить себя. Оно всегда жило трудно. Всегда с трудом добывало себе пропитание. И радовалось, добыв. Это, в общем-то, нормально…”
Ты – мудрый. Ты можешь на что-то опереться в этом хаосе.
Но как быть мне – не мудрой?…
– Какая у нас Ксюша…
С улыбкой глядя на сестру, мальчик подыскивает слово.
–
– Посмотри на наших детей! Спроси у них: разве им плохо живётся? Спроси! – говоришь ты.
– Эй, здесь!…
Здесь. На Речвоке. На нашем острове. Здесь…
Где скрипка на стене и картины Чудесного Художника. Где закаты и белый храм из окна – на горизонте, среди лесов, над кронами, зелёными, алыми, прозрачными… Где выщербленные половицы, певучие, особенно по ночам, когда идёшь по ним на цыпочках… Где азиатский фонарь в углу, озаряющий дом южным солнцем, фонарь, привезённый когда-то из экспедиции Чудесным Художником и доставшийся нам по наследству… Где амарилис и цикламен на окне, и каменная роза, и смешное растение, прозванное нами Иван-Иваныч, и цветущий то и дело восковик, цветущий тяжёлыми, пахучими гроздьями, посеребрёнными каплями нектара…
Может ли цветок на окне спасти от хаоса за окном?
Сначала улетела её мать. В Америку погостить. И не вернулась…
Теперь улетел её отец. Тоже в Америку. Тоже погостить.
Вернётся ли он, она не знает.
Девочка сидит у распахнутого окна, в окно врывается сырой октябрьский ветер, за окном вечер, тёмный, как ночь, и в чёрном космосе над домом то и дело вспыхивают и гаснут движущиеся красные огни… На север от дома – Шереметьево.
– Ещё один полетел… – говорит девочка, высовываясь в сырую ночь.
Она оборачивается ко мне удивлённо-печальными глазами. Глазами, в которые больно смотреть.
