Вероятно, кто-то читал подобное в более позднем тексте Эйнштейна «Мир, каким я его вижу» (перевод Юлия Шейнкера) и заметил различия — поздний текст действительно был отредактирован, но лишь в деталях. Здесь, конечно, самое любопытное с психологической точки зрения следующее: «Идеалы, которые всегда светили мне, это Добро, Красота и Истина. Такие цели, как комфорт или счастье, никогда не привлекали меня». Сделаем скидку на его склонность высокопарно выражаться, и все же это пишет человек, сменивший одну жену на другую (само по себе это нормально, но уж никак не Добро, Красота и Истина им руководили, а как раз желание счастья и комфорта) и теперь выгоняющий вторую жену из дому, когда к нему приезжают другие женщины. Мы можем лишь перебирать варианты: а) Эйнштейн был лицемером; б) он полагал, что людей надо учить добру на хороших примерах, и не мог поэтому честно написать «плюйте на жену и обижайте сына, если хотите»; в) он считал, что Добро к частной жизни человека не имеет никакого отношения; г) он не был склонен к рефлексии и был искренне убежден, будто счастье его никогда не интересовало, а лишь Добро…
1 марта сели на корабль, отплывающий в Европу, провожать пришли толпы пацифистов; социалист Норман Томас убеждал, что пацифист обязан быть социалистом, но безрезультатно. 4 марта вернулись на континент. Как раз накануне между Германией и Австрией был заключен таможенный союз, что противоречило договорам Антанты с обеими странами; под давлением Лиги Наций и Международного трибунала в Гааге от союза отказались. В мае — снова в Англию: профессор Ф. Линдеман, будущий советник Черчилля, свозил Эйнштейна в Оксфорд, где он 23 мая был избран почетным доктором. Выступал перед Международным союзом священников-антимилитаристов, студенческой ассоциацией Лиги Наций, был среди учредителей «Интернационала противников войн», объединившего пацифистские организации разных стран, основал Фонд Эйнштейна против войны.
За ним поехала одна из его дам, Этель Михановски — сохранилось несколько писем, которые проливают свет на его запутанные отношения с женщинами тех лет. К «дочери» Марго, 8 мая: «На сей раз пишу тебе, потому что ты самая разумная, а бедная мать уже полностью на пределе. Это правда, что М. последовала за мной и ее преследования выходят из-под контроля. Но, во-первых, я не мог избежать этого, а во-вторых, когда я увижу ее, я скажу ей, что она должна исчезнуть немедленно… Из всех женщин я фактически привязан только к м-с Л. [Маргарет Лебах, видимо], которая абсолютно безвредна». К Эльзе: «Г-жа М, безусловно, действовала в соответствии с христианско-еврейской этикой: 1) нужно делать то, что нравится и что не будет вредить никому, и 2) следует воздержаться от действий, которые раздражают другого человека. Поэтому: 1) она приехала со мной, и 2) она не сказала тебе». Этель он, видимо, прогнал, так как 24 мая писал ей из Оксфорда: «Вы должны прекратить постоянно дарить мне подарки, если хотите оставаться со мной в дружеских и приятных отношениях, как прежде… но пожалуйста, снова улыбайтесь и болтайте со мной так, как должно столь прекрасной женщине, как Вы… В четверг я выезжаю в Берлин. Надеюсь на радостное воссоединение». («Такие цели, как комфорт или счастье, никогда не привлекали меня…»)
Летом Эйнштейны жили в Капуте — до октября, как обычно, Марго с ними, а Марьянов почему-то остался в их берлинской квартире; запомним это обстоятельство. Изредка и сами наезжали в город и так познакомились с Наталией Сац, до ареста в 1937 году бывшей худруком Московского театра для детей; она ставила «Фальстафа» в берлинской Кролль-опере. Сац вспоминала: «…замечаю худенькую девушку и сотрудника нашего торгпредства Диму Марьянова. Кто это с таким приятным звуком голоса? Поднимаю глаза, пожилые мужчина и женщина. Она — невысокого роста, в темном платье с белым воротничком, приветливой улыбкой, он — какой-то светящийся. Где я видела эти черные, одна выше, другая ниже, словно в пляске, брови, большие карие смеющиеся и такие лучистые глаза, мягкий подбородок, высокий лоб, черно-седые волосы, которым, видимо, очень весело и свободно на этой голове? Этот человек был чем-то вроде живого кино для толпы. Каждый поворот его головы обсуждался и фиксировался».
