Эйнштейн, несомненно, был влюблен; любила ли его Конёнкова, судить сложно, но, во всяком случае, окружила его заботой, как будет позднее ясно из его писем: мыла ему голову, расчесывала кудри, командовала, как одеваться, дарила недорогие, но милые подарки: плед, трубки, карандаши… Как и с Милевой и Эльзой, он искал прежде всего «материнской заботы» и нашел ее. Летняя жизнь, как обычно, была идиллической: завели собаку — эрдельтерьера, катались на лодке. «У нас тут 30 человек утверждали, что они спасли Эйнштейна, когда он перевернулся», — вспоминал Роберт Ротман, который был тогда ребенком; с его отцом Давидом Ротманом Эйнштейн сдружился. По рассказу Роберта, Эйнштейн пришел в магазин отца и «со своим тяжелым немецким акцентом спросил, продаются ли здесь солнечные часы. Мой отец развернул его назад и показал ему солнечные часы. Эйнштейн сказал: „Нет, нет. Солнечные часы“, — и показал на свои ноги. Он искал сандалии».
Единственной обувью в подобном роде оказались женские босоножки без каблуков, они Эйнштейна устроили, и он потом постоянно покупал такие. Ротман: «Я так и вижу, как он стоит здесь с растрепанными волосами. Прическа была очень необычной для мужчин того времени, а вместо ремня на нем была хлопковая веревка». Ротман-старший любил музыку, и они стали встречаться, чтобы сыграть скрипичный дуэт; десятки людей собирались у дома Ротмана послушать. Приехал доктор Баки, и они с Эйнштейном поспорили: может ли обычный человек, как Ротман, понять физику; по воспоминаниям Ротмана-старшего, он не понял ни единого слова, зато потом выгодно продал с аукциона бумажки, на которых Эйнштейн чертил свои объяснения. И Ротман же был свидетелем того, как 12 июля приехали «двое очень озабоченных мужчин»: то были Сцилард и Юджин Винер, профессор теоретической физики Принстонского университета.
Они беспокоились, что немцы сделают бомбу. Сцилард решил обратиться с помощью Эйнштейна к королеве Елизавете: Бельгия располагала запасами урана, и Сцилард надеялся помешать их использованию в Германии. Он также хотел через посредство Эйнштейна привлечь внимание правительства США. «Возможность цепной реакции в уране, — вспоминал Сцилард, — не приходила в голову Эйнштейну. Но почти сразу, как я начал рассказывать ему, он оценил возможные последствия и изъявил готовность помочь нам».
Сцилард посоветовался со знакомыми, в частности с Александром Саксом, другом и неофициальным советником Рузвельта: решили, что надо сперва писать президенту (от имени Эйнштейна), а бельгийская королева подождет. 2 августа Сцилард вновь приехал к Эйнштейну, на сей раз с физиком Эдвардом Теллером. Далее участники событий вспоминают их по-разному. Сцилард: «Насколько я помню, Эйнштейн диктовал письмо Теллеру по-немецки, а я использовал текст этого письма как основу еще для двух вариантов, одного краткого и другого длинного… Я предоставил Эйнштейну выбрать тот, который он предпочитал. Он выбрал длинный. Я подготовил также меморандум в качестве пояснения к письму Эйнштейна». Теллер же утверждал, что Эйнштейн только подписал готовое письмо. Антонина Валлентен рассказывала, что сам Эйнштейн сказал ей: «Мне принесли готовое письмо, и я должен был его подписать». Правды здесь уже не доищешься.
