Итак, нужные идеи есть, языки тоже, пиши — не хочу. Но тут Эйнштейна понесло несколько не туда. Есть такое понятие: «общековариантность». То есть нарисовали вы кубик с тремя координатами — х, у, z (длина, ширина, высота); в кубике всякие физические явления происходят, звезды падают, люди бегают, швыряют друг в друга тарелками, и уравнение того, что в кубике происходит, записано так-то. Так вот, даже если координаты поменять, то есть линии изогнуть, сделать из кубика бесформенную хреновину, уравнения, описывающие события внутри этой кривой хреновины, должны иметь тот же самый вид, что и для кубика. Это и есть общековариантность. А Эйнштейн вот решил, что она не нужна и, более того, вредна и всякий раз, меняя координаты, надо уравнения сочинять по новой и это будет правильно. (Тут, по идее, надо еще много писать про эту общековариантность, и почему он от нее отказался, и что из этого вышло; автор две недели об этом читал, неделю думал, без толку исписал пять страниц, пытаясь что-то объяснить такому же, как сам, гуманитарию, и вдруг его осенило: свернем-ка долгие описания в один компактный тензор и напишем: «Короче говоря, у Эйнштейна с математикой что-то пошло не так».)
В декабре 1912 года Милева писала Элен Савич: «Он весь ушел в свою проблему, можно сказать, он только ею и живет. Мне стыдно признаться, но мы для него не важны и занимаем от силы второе место». Бедная, она уже чувствовала, что проблем на самом деле две, даже если не знала, что вторую зовут Эльзой. А он говорил, что никогда так интенсивно не работал, как осенью — зимой 1912 года; он только что влюбился и с пылом продирался через леса цифр и звезд, лифтов и трамваев, гор и рек, горячего и холодного, быстрого и медленного, и несся с бешеной скоростью, и был уверен, что идет куда надо, хотя на самом деле по кривой (во всех отношениях) дорожке его вела любовь… Представьте, и для такой ситуации один умный человек нашел литературный язык:
В экстремум кибернетик попадалОт робости, когда кибериадыНемодулярных групп искал он интеграл.Прочь, единичных векторов засады!Так есть любовь иль это лишь игра?Где, антиобраз, ты? Возникни, слово молви-ка!Уж нам проредуцировать пораЛюбовницу в объятия любовника.Полуметричной дрожи сильный токОбратной связью тут же обернется,Такой каскадной, что в недолгий срокКороткой яркой вспышкой цепь замкнется!Ты, трансфинальный класс! Ты, единица силы!Континуум ушедших прасистем!За производную любви, что мне дарилаОна, отдам я Стокса насовсем!Откроются, как Теоремы Тела,Твоих пространств ветвистые глубины,И градиенты кипарисов смелоПомножены на стаи голубиные.Седины? Чушь! Мы не в пространстве ВейляИ топологию пройдем за лаской следом мы,Таких крутизн расчетам робко внемля,Что были Лобачевскому неведомы.О комитанта чувств, тебя лишь знаетТот, кто узнал твой роковой заряд:Параметры фатально нависают,Наносекунды гибелью грозят.Лишен голономической системойНуля координатных асимптот,Последних ласк, — в проекции последнейНаш кибернетик гибнет от забот[19].<p>Глава шестая</p><p>УРАВНЕНИЯ ВОЙНЫ</p>Когда Эйнштейн несколько лет назад предсказал, как отклонится свет при солнечном затмении, он рассчитал неправильно, и в 1912 году его могла на этом поймать аргентинская экспедиция, направившаяся в Бразилию. Затмение было, но лил такой дождь, что ничего наблюдать не удалось. Вот удача — не иначе еврейский заговор. Или наоборот: узнай он тогда, что ошибся, быстрее справился бы с задачей?
