Ученые и в войну занимались своими делами. Еще в 1784 году английский астроном Митчелл предположил, что в космосе могут существовать столь массивные звезды, что луч света не способен от них оторваться. Теперь немецкий астроном Карл Шварцшильд, служивший в артиллерии на Восточном фронте, в перерывах между боями читал статьи об ОТО и сумел точно описать, как искривляются пространство и время около идеально сферической звезды; он послал Эйнштейну результаты, которые тот доложил Прусской академии. Оказывается, если звезда очень тяжелая, но компактная, она так сильно изогнет пространство-время, что ничто (даже свет), пройдя чересчур близко (ближе черты, которую мы называем «горизонтом событий»), навсегда «провалится» в эту гравитационную ловушку. Много лет спустя Джон Уилер назвал такие звезды «черными дырами». Никто не знает, что происходит с несчастными, что угодили за горизонт событий; уж наверное что-нибудь чрезвычайно интересное…
Сам же Эйнштейн опять занялся квантами, опубликовав о них три статьи, и, в частности, стал прародителем лазера[21]: в работе «Усиление света посредством вынужденного излучения» он предсказал, что можно насильно — облучая потоком света — заставить кванты скакать с орбиты на орбиту; и если в обычном состоянии кванты совершают прыжки как им заблагорассудится и, соответственно, излучают энергию куда попало, то внешним воздействием их можно вынудить прыгать как нужно и излучать узконаправленный луч. Теперь он уже ничуть не сомневался, что кванты реальны. Но они все больше пугали его. Он считал, что у всего происходящего в физическом мире есть причина и следствие и их можно выявить. С лазером понятно: посветили на атом (причина), и он начинает прыскать квантами, куда вы ему велите (следствие). Но, по Бору, они сами по себе скачут, излучают, поглощают и невозможно предсказать, кто из них на какую орбиту прыгнет, и когда, и, главное, почему. Что ими руководит? Пайс: «О теории относительности он говорил спокойно, о квантовой теории — со страстью. Квантами он был одержим. Гораздо позже я узнал, что однажды Эйнштейн сказал своему другу Отто Штерну: „Я думал о квантовых проблемах в сто раз больше, чем об общей теории относительности“».
В сентябре он жаловался Бессо, что отношение Ганса к нему «достигло абсолютного нуля». Гансу, 26 сентября: «Скажи, ты еще помнишь меня? Мы увидимся еще когда-нибудь?» На следующий день он уехал в Лейден к Лоренцу и Эренфесту, прочел там пару лекций и познакомился с голландским астрономом Виллемом де Ситтером, который нашел бреши в ОТО и тем самым подбил его создать какую-нибудь модель Вселенной. Весь остаток года они с де Ситтером интенсивно переписывались. В итоге Эйнштейн написал, как сообщал Эренфесту, «нечто такое, за что меня могут упечь в сумасшедший дом».
Де Ситтер и некоторые другие астрономы говорили Эйнштейну, что согласно его уравнениям Вселенная не может остаться неизменной: под действием гравитации все или разбежится врассыпную, или свалится в кучу. Однако на практике астрономы не наблюдали ни расширения, ни сжатия Вселенной. Эйнштейну идея сжатия или расширения активно не нравилась, потому что подразумевала некое Начало, то бишь акт творения. Он придумал модель Вселенной, которая не расширяется и не сжимается. Она не бесконечная, а замкнутая — очень-очень большая сфера; в такой мы, стартовав из одной точки пространства и не меняя направления, в ту же точку когда-нибудь вернемся. Вселенная эта набита массами вещества: да, они приближаются друг к другу под действием гравитации, но им не дает сблизиться антигравитация, она же космологическая постоянная, она же лямбда (□). Эта лямбда, если дать ей большое численное значение, растащит планеты и Галактики, но достаточно сделать ее такой, чтобы она лишь уравновешивала гравитацию — и все останется на своих местах.
Уравновесил Вселенную — немного уравновесилась и семья; в конце октября Ганс сменил гнев на милость, прислал эскиз парусника, который вырезал из дерева, и докладывал: «Когда мама вернулась домой, был праздник. Я играл сонату Моцарта, а Теде выучил песенку». Но все серьезные вопросы — кто когда к кому приедет — разумный ребенок просил «обсуждать не со мной, а с мамой». Отец был так счастлив, что согласился на все. 31 октября он сообщал Бессо, что больше никогда не заговорит с женой о разводе. «Я позабочусь о том, чтобы больше не причинять ей беспокойства… Отныне только наука!» И с Гансом завел переписку сугубо научную, мужскую: обсуждали модели кораблей, поездов и самолетов.
