Эйнштейн полностью

Хорошие немецкие люди и сами евреи опять предпочитали помалкивать — мало ли что какой псих скажет. А Эйнштейн подготовил текст для выступления 5 апреля в «Союзе немецких граждан иудейского вероисповедания»: «Если то, что говорят антисемиты, справедливо, тогда действительно нет ничего более слабого, несчастного и непригодного для жизни, чем немецкий народ». Критиковал попытки евреев ассимилироваться: «У взрослых все как у детей. По признаку расы, темперамента, традиций (которые лишь в небольшой степени имеют религиозное происхождение) евреи образуют сообщества, более или менее отдельные от гоев. Именно это сообщество расы и традиций я имею в виду, когда говорю о „еврейской национальности“. На мой взгляд, отвращение к евреям просто основано на том факте, что евреи и неевреи разные. А где есть чувство отторжения, найдутся и доводы… Психологические корни антисемитизма в том, что евреи представляют группу людей в себе. Их еврейство видно в их внешности, а некоторые замечают еврейскость в их интеллектуальных трудах, и можно ощутить, что они глубоко связаны образом мышления и чувств. Еврейский ребенок осознает эти различия, как только начинает ходить в школу. Еврейские дети чувствуют обиду, что вырастает из инстинктивных подозрений в их странности… Я не являюсь гражданином Германии, но в то же время во мне нет ничего, что может быть названо „еврейской верой“. Но я счастлив принадлежать к еврейскому народу, хотя и не считаю его избранным. Пусть гои держатся своего антисемитизма, а мы сохраним нашу любовь к нашим братьям». «Союз немецких граждан» пригласил Эйнштейна в свои члены — помогать бороться против антисемитизма в академических кругах. Он отказал: с теми евреями, которые прикидываются кем-то другим, ему не по пути.

4 февраля он начал читать серию лекций по физике для широкой публики, а 12-го на лекции в Берлинском университете его освистали, как Николаи; 14-го министерство просвещения опубликовало специальное заявление по этому поводу, 18-го студенты принесли извинения. Его мать все еще умирала; в конце января он писал Борну, что ее положение безнадежно и «страдания невыразимы». «Все это уменьшает мою и без того ослабевшую жажду великих достижений. Вы же — совсем другой человек. У вашего маленького семейного клана есть свои трудности… А вы читаете лекции… и работаете над статьями так, словно вы одинокий и свободный юноша, живущий в блаженном уединении в собственной хорошо отапливаемой квартире, и никакие заботы отца семейства вас не волнуют. Как вам это удается?!»