За две недели силы Эйзенхауэра заняли сплошную линию, идущую через всю Италию. Это случилось после того, как правый фланг Монтгомери встретился с левым 1-й британской воздушно-десантной дивизии. Потери были немалые, но распределялись они очень неравномерно: 5-я армия насчитывала четырнадцать тысяч потерь, а 8-я только шестьсот. Затем началось наступление на Неаполь и аэродромы в Фоджии, на Восточном побережье.
Именно в этот момент Маршалл прислал Эйзенхауэру свои критические замечания и предложения по исправлению ситуации. Маршалл писал о своем разочаровании тем, что Эйзенхауэру не удалось взять Рим силами 82-й воздушно-десантной дивизии, и тем, что он высадил часть войск на носке Италии — последнее показалось ему очень консервативным решением. Он отметил, что, если Эйзенхауэр попытается укрепить свои позиции вокруг Неаполя, немцы получат время, чтобы усилить свою оборону и тем самым сделать дорогу на Рим длинной и трудной. Он спрашивал, рассматривал ли Эйзенхауэр возможность остановить продвижение 5-й и 8-й армий на Неаполь и совершить бросок на Рим, возможно, морским путем *72.
Эйзенхауэр ответил с горячностью, что он тоже хотел быть смелым: "Я бы отдал последнюю рубашку, чтобы высадить сильную дивизию в заливе Гаета" (к северу от Неаполя), но у него просто нет для этого десантных судов. Когда Эйзенхауэр диктовал свое защитительное послание, его лицо носило гримасу предельной сосредоточенности. Обычно, диктуя, он ходил по комнате и быстро говорил или же пересаживался со стула на стул. На сей раз он был настолько поглощен своими мыслями, что вышел через открытую дверь в приемную, не останавливая диктовки. Его секретарь последовал за ним, не прерывая стенографической записи.
Эйзенхауэр напомнил Маршаллу, что не имеет достаточного количества десантных судов и что немцы держат одну танковую дивизию у залива Гаета, другую — в Риме и имеют еще одну, резервную, которая способна поддержать любую из первых двух. Эйзенхауэр считал, что, если он высадится малыми силами, их уничтожат, а для больших у него нет ни ресурсов, ни десантных средств.
Эйзенхауэр ощущал себя несправедливо обиженным, причем со стороны человека умного, которого он уважал больше, чем кого-либо другого. "В заключение хочу сказать, что мы ищем возможности использовать наши воздушные и морские силы, чтобы нанести урон противнику... Я не вижу, как любой другой мог бы с большей энергией и разумением ускорить операции или атаковать решительнее, но не переходя допустимого риска, чем это делал я".
Когда Эйзенхауэр диктовал, пришло сообщение от Черчилля. Премьер-министр поздравил Эйзенхауэра с высадкой в Салерно и добавил: "Как сказал герцог Веллингтон о битве при Ватерлоо, "это могло кончиться как в ту, так и в другую сторону". Черчилль писал, что он гордится Эйзенхауэром и его "рискованной" политикой. Эйзенхауэр с радостью переслал это послание Маршаллу со следующим комментарием: "Я уверен, что Черчилль считает меня азартным игроком" *73.
Был Эйзенхауэр азартным игроком или нет, но к 26 сентября он вел медленное, прямое, дорогое наземное наступление на Рим. Он все еще надеялся взять город к концу октября, но жестоко ошибся. Погода, пересеченная местность, сопротивление врага заставляли войска буквально ползти. Военно-воздушные силы союзников не могли действовать из-за проливных дождей, танки теряли маневренность на бездорожье, артиллерия вязла в грязи, и не было десантных судов, чтобы воспользоваться преимуществом на море, поэтому все плюсы Эйзенхауэра оказались практически бесполезными, в то время как немцы использовали свое более чем двукратное преимущество (одиннадцать дивизий сражались с двадцатью пятью немецкими дивизиями), чтобы сделать каждый шаг союзников вперед кровавым и дорогостоящим. Весь октябрь и ноябрь 5-я и 8-я армии пытались атаковать, но с минимальным успехом. Немцы добились в Италии патового положения.
Новый штаб Эйзенхауэра разместился во дворце Казерта к северу от Неаполя. Его собственный кабинет по размерам напоминал вокзал. Он протестовал, но напрасно. Его сотрудники, как и генералы, страдали комплексом победителей. Проплывая вокруг Капри, он заметил большую виллу.
— Чья это? — спросил он.
— Ваша, сэр, — ответил кто-то.
Организовал все Батчер. Кивнув на другую, больше первой, виллу, Эйзенхауэр спросил:
— А эта?
— Эта принадлежит генералу Шпаатцу.
Эйзенхауэр взорвался.
— К черту, это
Он говорил это вполне серьезно. Когда они возвратились на берег, он отправил Шпаатцу телеграмму: "Подобные вещи в корне противоречат моей политике и должны быть немедленно прекращены" *74.
