Однако генерал, как ему ни льстили, как ни обхаживали, по-прежнему заявлял, что карьера политика его не привлекает. Демократы, которые боялись, что Трумэн наверняка потерпит поражение на выборах 1948 года, не оставляли попыток выдвинуть Эйзенхауэра кандидатом от своей партии. Будучи в Огасте, Эйзенхауэр сказал Биллу Робинсону и компании, что, по его мнению, демократы "отчаянно ищут кого-нибудь, только бы спасти свою шкуру", но его друзей на Среднем Западе "одно предположение, что он будет баллотироваться по списку демократов, поразит и огорчит, как бы он ни оправдывался". Когда Робинсон объяснил, что правое крыло Республиканской партии может выдвинуть Макартура, чтобы заблокировать кандидатуру Дьюи, у Эйзенхауэра вырвалось: "О Господи, все, что угодно, только не это!" Но тут же добавил: в это "все, что угодно" не входит выдвижение кандидатом Эйзенхауэра *1.
В конце июня республиканцы объявили своим кандидатом Дьюи. Демократы собрались в середине июля. Руководство партии умоляло Эйзенхауэра позволить им внести его имя в списки, пока не состоялся съезд. Эйзенхауэр вновь отказался. Когда Клод Пеппер, сенатор от штата Флорида, сказал Эйзенхауэру, что намерен включить в списки его имя до съезда независимо от того, дает или нет генерал на это согласие, Эйзенхауэр написал ему: "Сколь бы ни было серьезным и обоснованным предложение, я все равно буду против выдвижения моей кандидатуры" *2. В назначенное время съезд партии выдвинул Макартура. Сумасшествие последних недель, досаждавшее Эйзенхауэру, кончилось.
Во время развернувшейся вслед за тем предвыборной кампании Эйзенхауэр отвечал отказом на многочисленные предложения публично выступить в поддержку Дьюи, хотя от своих друзей не скрывал, что намерен голосовать за него и надеется, что тот победит. Он по-настоящему радовался, что впервые после окончания войны освободился от забот, связанных с политикой, и — предвкушая победу Дьюи, за которой последует переизбрание того на второй срок в 1952 году, — верил, что порвал с ней окончательно. Он собирался заняться интересной работой в Колумбийском университете, через несколько лет выйти в отставку, потом, может быть, писать не торопясь книгу о внутренней и международной жизни.
Эта мечта рухнула вечером в день выборов 1948 года. Джон Эйзенхауэр позже описывал 2 ноября 1948 года как самый черный день в его жизни — поражение, которое Трумэн нанес Дьюи, вынудило его отца вернуться на передний край политики.
В июне 1948 года Эйзенхауэры поселились в Колумбийском университете, в доме ректора на Морнингсайд-драйв. Дом не нравился им — слишком помпезный на их вкус; большую часть времени они проводили на двух верхних этажах, которые попечители переделали для них на современный лад. У Эйзенхауэра появилось новое хобби — живопись маслом, которой он увлекся, послушавшись совета Черчилля и наблюдая, как Томас Стефенс пишет портрет Мейми. Для занятий живописью он уединялся в своих комнатах на самом верху, выходивших окнами на крышу; обычно он писал портреты. Он признавался: "Мои руки больше приспособлены держать топорище, чем тоненькую кисточку", и из каждых трех попыток две у него бывали неудачными. Тем не менее живопись доставляла ему большое удовольствие, и он старался уделять ей полчаса или больше каждый день, как правило, между одиннадцатью и двенадцатью вечера *3.
Времени ему не хватало. Попечители заверяли, что на него не будет возложено никаких обременительных обязанностей, что ему будет предоставлена свобода, дабы он сосредоточился на управлении университетской жизнью в целом. Но, проработав пять месяцев, Эйзенхауэр доверительно сообщал Биллу Робинсону, что, вероятно, он совершил роковую ошибку, приняв предложение университета. Он был в смятении от ужасных "покушений" на его время, жаловался, что не представлял себе, насколько обширна деятельность университета с его "бесчисленными" аспирантурами и факультетами. Эйзенхауэр столь полно и откровенно пользовался неотъемлемым, по его убеждению, "правом солдата поворчать"*4 на свою жизнь в университете, что у его биографов вошло в обыкновение называть эти годы самыми несчастливыми и наименее продуктивными за всю его карьеру. Но и университет, так гласит предание, страдал в равной степени. В одном из анекдотов, популярных среди преподавательского состава, говорилось, что генералу не следует посылать докладных записок больше, чем на одной странице, иначе его губы устанут читать.
