Он был совершенно счастлив. Роберт Андерсон, сорокадвухлетний юрист, политик и финансист из штата Техас, прилетевший в Париж для консультации с кандидатом о Федеральной резервной системе, нашел Эйзенхауэра "работающим до изнеможения", чтобы успеть завершить все дела в НАТО и подготовиться к избирательной кампании*67. Эйзенхауэр собирался вступать в сражение не для того, чтобы терпеть поражение. Как-то он сказал Робинсону: "Если я когда-нибудь ввяжусь в эту драку, то буду бить сплеча и бить до тех пор, пока окончательно не добью противника"*68. Он был готов к тому, чтобы начать "бить", хотя еще не был готов объявить об этом. Джорджу Слоуну из автомобильной компании "Крайслер" он говорил так: "Преждевременное израсходование боеприпасов в сражении означает неминуемое поражение — все должно быть рассчитано так, чтобы давление на противника постоянно усиливалось, и, когда оно достигнет максимального, это будет момент победы"*69. Как частное лицо он писал пространные письма друзьям-помощникам с жалобами на высокие налоги и чиновный аппарат; он рассчитывал, что друзья будут распространять их. Он регулярно тайно встречался с видными политиками-республиканцами. Он заверил техасцев, что он на их стороне, а не на стороне федерального правительства в вопросе о спорной нефти. Врачей уверил, что категорически против огосударствления медицины. Писал большие дружеские письма Дрю Пирсону с рассуждениями о противостоянии христианства коммунизму. Завязал переписку с губернаторами-республиканцами.
Он продолжал вооружаться, готовясь к сражению. Попросил экспертов подготовить материалы по ипотечным делам, по субсидиям фермерам, муниципальному жилью и великому множеству других вопросов. Обратился с просьбой к Джону Фостеру Даллесу представить ему доклад по проблемам взаимоотношений с русскими. Герб Браунелл прибыл в Париж сообщить Эйзенхауэру, что, благодаря стараниям Дьюи, нью-йоркская делегация твердо стоит за генерала, и то же самое он обещает со стороны других делегаций Восточного побережья. Они обсудили механику предвыборной борьбы, план действий, речи, платформы, организационные меры и такие вещи, как вопросы социального обеспечения, расовых отношений и бюджета.
Теперь он был настоящим кандидатом, без всяких побочных обязанностей. Его сторонники обрушились на него с советами, что говорить по тому или иному вопросу. Советы частенько были циничными. "Похоже, что необходимо обходить какие-то из возникающих вопросов, — писал он Милтону. — Думаю, я чувствую разницу между убеждениями человека и тем, что он считает политически целесообразным"*70. Политикам хотелось, чтобы Эйзенхауэр "занял свою позицию". Он сопротивлялся. "Откровенно говоря, — признавался он Клею, — я не считаю ни расовые, ни трудовые отношения столь уж важными. И я не верю, что конфликты, возникшие на этой почве, могут быть разрешены суровым законодательством или заявлением, сделанным на пресс-конференции"*71.
Стоило ему высказаться по тому или иному поводу, и он попадал в неприятное положение. Когда стало известно его протехасское заявление, встревоженный Лодж написал ему: позиция Эйзенхауэра повредит ему в северо-восточных штатах, следует отказаться от явной поддержки требований Техаса. Эйзенхауэр ответил: "Вынужден заметить, что я верю в то, во что верю". Он пояснил, что первоначальный договор между Техасом и Соединенными Штатами отдавал спорную нефть Техасу, что, как он полагает, исчерпывает тему. Он добавил, что не намерен "приспосабливать свои мнения и убеждения к узкой прорези ящика для избирательских бюллетеней"*72.
Эйзенхауэр пребывал в мрачном настроении от всех этих противоречивых советов, от всего того, что Браунелл рассказал ему о тяжести избирательной кампании, когда приходится отбивать атаки, которые Тафт и его люди предпринимают против Эйзенхауэра, опровергать лживые обвинения в его адрес, которые то прекращаются, то возникают вновь. "Скоро я возвращусь домой, — писал он Клиффу Робертсу 19 мая, — и первый раз в жизни я просто в ужасе от того, что мне нужно возвращаться в свою собственную страну"*73.
Почему ж он тогда собирался возвращаться? Из всех доводов, которые ему приводили, чтобы побудить к возвращению, три были решающими. Первый — что это его долг; и выставил этот довод его брат Милтон. Милтон был против его ухода в политику, поскольку этим он ставил под угрозу свою репутацию и место в истории, не говоря уже о том, что придется жертвовать личной жизнью. Но когда Милтон говорил Дуайту, что, если тот не вступит в борьбу, народ вынужден будет выбирать между Тафтом и Трумэном и что перед лицом такого бедствия любая жертва оправданна, Дуайт вынужден был с ним согласиться. Второй — мандат оказанного ему доверия; и женщина, которая ясно показала ему, что он обладает этим мандатом, была Жаклин Кокрэн. "Даже если мы согласны со старой поговоркой: глас народа — это глас Бога, — писал Эйзенхауэр Клею, — не всегда легко определить, чего он хочет"*74. Волнующий показ митинга в Мэдисон-сквер-гарден, устроенный Жаклин Кокрэн, убедил: народ хочет его.
