19 августа 1573 года народ Парижа лицезрел редкий и выдающийся спектакль: польские посланники официально въезжали в город. Их прибытие приветствовали оглушительным залпом из полутора тысяч аркебуз, среди встречающих были герцог де Гиз, его братья и другие важные персоны. Пятьдесят польских карет, каждая запряженная семеркой или восьмеркой лошадей, которыми правили пажи, везли именитых гостей. Избалованные зрелищами парижане, которых было трудно чем-либо удивить, разинув рот, глазели, как невиданные чужеземные гости ехали к отведенным для них квартирам в квартале Гран-Огюстен. Поляки были в традиционных костюмах — отороченных мехом шапках или украшенных каменьями шапочках, в широких сапогах с железными шпорами, со сказочными турецкими саблями и шпагами, инкрустированными драгоценностями; те же драгоценности украшали висевшие за спиной колчаны со стрелами. Лошади сверкали каменьями не хуже, чем сами владельцы. Парижане в молчании замерли, провожая поезд непривычно выглядящих, но, без сомнения, величавых людей, длинные бороды которых «колыхались, как волны морские», а головы были выбриты до затылка.
Екатерина, Карл и Елизавета принимали экзотических гостей в Лувре 21 августа. Одетые в долгополые наряды из золотой парчи, поляки, под предводительством епископа Познанского, предстали перед их величествами. Совершенно не похожие на дикарей, которыми Таванн пугал Генриха Анжуйского, послы обладали высокой культурой и говорили на нескольких языках, в частности, на латыни, итальянском, немецком, а некоторые — и на французском, «так чисто, словно родились на берегах Сены, а не на далеких берегах Вислы и Днепра». Карл и Генрих, наверно, тут же пожалели о своей нерадивости в изучении латыни. Произнеся речь, адресованную Карлу, послы обратились к Екатерине. Она стояла с величавым, царственным видом, и слушала их речь на латыни. Мадам Гонди, графиня де Рец, ответила им, тоже на латыни, после чего королева-мать отвела в сторону епископа Познанского и заговорила с ним по-итальянски. Из всей королевской семьи одна Марго не нуждалась в переводчике, когда, спустя несколько дней, они с Наваррским принимали послов у себя. Она беседовала с ними «оживленно и благожелательно», выбирая между итальянским, латынью и французским. Протягивая белую руку для поцелуя делегатам, она произвела на них глубочайшее впечатление. Один из них был так потрясен, что с тех пор называл Марго не иначе как «божественная женщина». Многим французам, имевшим репутацию хорошо образованных людей, пришлось краснеть и отмалчиваться, когда поляки задавали им вопросы на латыни, которую они находили непостижимой.
На следующий день, 22 августа, Генрих принимал своих новых подданных в Лувре. Первым делом они прошли процессией через Париж, одетые еще более вычурно, нежели при въезде в город. Двенадцать послов облачились в длинные одежды из золотой ткани, подбитые соболями. Они не могли найти лучшего способа обеспечить себе теплый прием у Анжуйского, известного своей страстью к украшениям и богатым одеждам. Однако теперь они добились обратного: напомнили Генриху, что вскоре ему предстоит оставить родную страну ради этого странного народа с его странными обычаями. Прежняя радость от избрания, поздравлений от дружественных монархов и прочие приятные моменты вступления в царский сан были позади. Отъезд в Польшу приближался.
Перед прибытием послов Генрих принес официальную благодарность Монлюку за его помощь в завоевании для него трона, но слова благодарности звучали неискренне. Де Ту пишет: «Месье не был рад, хотя и скрывал истинные чувства. Как ни велик был оказанный ему почет, он воспринимал избрание как изгнание. Его уязвила решимость брата избавиться от него и отправить прочь из своего королевства. Этот молодой принц, взращенный среди роскошной утонченной жизни при французском дворе, считал себя несправедливо обреченным прозябать в далекой Польше».
Генрих не мог не заметить радости своей сестры Марго и брата, Алансона. Окрыленные перспективой отъезда «любимчика», они уже планировали свою жизнь в его отсутствие. Епископ Познанский подошел поцеловать руку герцогу, обращаясь к нему как к новому монарху. В его речи, адресованной Генриху, было много сказано о Сейме и о подписании королем «Pacta Conventa» и «Articuli Henriciani». Генриха насторожил странный для французского принца королевской крови дух этого выступления. Оно попахивало той «бесцеремонной прямотой, с которой, как ему говорили, польские магнаты обращаются со своими монархами». Для Валуа это было совсем уж непереносимо.