Камынин, явившийся к графине под именем Вацлавского, был сейчас же принят. Графиня Пиннеберг спускалась по мраморной лестнице в холодную, сквозную с колоннами прихожую. Она куда-то уезжала. С нею шёл итальянский аббат в чёрной сутане. Графиня любезно улыбнулась Камынину.
— Вы узнаёте меня, comptesse?..[117] Я был у вас в Париже.
— Ну как же… Я очень, очень рада видеть вас снова у себя. Мосье Станислав, n'est ce pas?[118] Я сейчас должна ехать с аббатом Роккатани, — графиня показала на ставшего в стороне священника, — к монсеньору Альбани. Но… приходите сегодня вечером… В семь… Хорошо?..
Она новым у неё, милостивым, точно королевским жестом протянула Камынину руку для поцелуя и прошла к раздёрнутой занавеси, сопровождаемая аббатом. На улице её ожидали носилки. Садясь в низкое купе, графиня помахала Камынину рукою.
Было что-то невыразимо грустное в её улыбке. Была в ней, как это было и в Париже, просьба «дай денег», но вместе с тем было и нечто обречённое, жалобное, точно говорили эти косые, ставшие печальными глаза: «Что вы все со мною делаете?.. Зачем?.. Зачем?..»
Вечером, в нарядном атласном кафтане и свежем парике, Камынин поднимался по холодной, мраморной лестнице в салон графини Пиннеберг. И, как в Париже, сверху доносился звон арфы. Графиня играла гостям. Потом Камынин услышал, как вдруг она тяжело закашлялась сухим надрывным кашлем. Звон струн прервался. Камынин вошёл в холодный, просторный зал.
С пёстрого, расписного потолка спускалась драгоценная венецианская люстра. Зелёные листики и розовые цветы, вылитые из хрусталя, обвивали вычурные изгибы гранёного стекла. Пятьдесят свечей красного воска горели в люстре и отражались в зеркалах… Графиня Пиннеберг поднялась с небольшого табурета с боковыми ручками, нарядный турок в расшитой золотом куртке и длинных голубых шальварах[119] отставил в сторону золотую арфу.
— Merci, мой дорогой Гасан.
Графиня очень похудела, скулы выдавались на остром лице, яркий нездоровый румянец горел на щеках. Она пошла навстречу Камынину, но толстый англичанин, сидевший в низком кресле с поджатыми ногами, с круглыми икрами в белых чулках, встал к ней и, протягивая красные большие руки, заставил остановиться.
— Прекрасно… Удивительно… — сказал он по-английски и продолжал по-французски: — Voire Altesse,[120] с такими ручками только и играть на арфе. Подобных ручек и в Турции не видал, а там ручки и ножки нечто пленительное.
— Полноте, Монтегю… Эти руки я унаследовала от моей матери, Императрицы Елизаветы Петровны.
— Как же… Слыхал… Ваша матушка была писаная красавица.
Монтегю поймал пухлыми руками руку графини Пиннеберг и жадно поцеловал её.
Освободившись от англичанина, графиня подошла к Камынину Она взяла его под руку и подошла к камину, где тлело большое бревно.
— Как холодно, — сказала она, пожимая голыми плечами. — Никак не могу привыкнуть к римской Зиме. Гасан, дайте мне накидку.
Турок почтительно накинул на плечи графини душистый куний мех.
— Вы давно из Парижа? — садясь перед камином и указывая Камынину кресло против неё, сказала Пиннеберг.
— Совсем недавно… Я приехал нарочно, чтобы повидать вас. — И, понижая голос почти до шёпота, Камынин добавил: — Я имею поручение к вам от графа Орлова.
— Вы знаете его?.. Вы — поляк?.. Как же это так?.. Мне казалось, при нём нет и не может быть поляков…
— Теперь — есть, — многозначительно подчёркивая слово «теперь», сказал Камынин.
— Вы состоите при нём?.. Вы от него?.. Как же?.. Из Парижа?..
Растерянность и обречённость стали сильнее сквозить сквозь оживление, вдруг охватившее графиню.
— Граф прислал за вами своего адъютанта, поручика Христинека. Граф считает, что то, о чём вы ему писали, требует личных переговоров. Он просит вас приехать к нему в Пизу или в Ливорно. Он будет там ожидать вас с эскадрою верных ему матросов, готовых на всё.
Глаза графини заблестели оживлением. На мгновение страх, жалобная мольба «дай денег» исчезли из них, но тем сильнее сквозила в них обречённость.
— Постойте, — перебила Камынина графиня. — Постойте, я должна это сказать. Мартинелли, — обернулась она к сидевшему в углу толстому итальянцу в богатом кафтане и с драгоценными перстнями на пальцах белых бескровных рук. — Вы слышите?.. Вот мосье Станислав ко мне от графа Орлова… Граф просит меня приехать в Пизу… Он ждёт меня там с эскадрою верных матросов.
— Отлично, отлично, графиня, — проворчал итальянец. — Я очень за вас рад.
— Вы должны сделать из этого выводы и понять наконец, что вы должны делать в этом случае.
— Я всё понимаю, графиня. Но позвольте мне выжидать дальнейших результатов.
— Вам надо выжидать? Вы мне, мне не верите!!
— Графиня… Смею ли я?.. Но я так мало знаю о вас, а вы так много от меня хотите… Позвольте мне подождать, по крайней мере, развязки всей этой истории… Банковское дело не допускает никакой опрометчивости, и оно не может повиноваться фантазии.
