Из всех литературных жанров Екатерина предпочитает комедию. Она любит посмеяться, искренне, без задней мысли. Ее шокирует «Женитьба Фигаро». «Что касается комедий, то если я и буду их писать, – сообщает она Гримму, – то „Женитьба Фигаро“ не будет служить мне образцом, потому что… я никогда не оказывалась в худшей компании, чем на этой знаменитой свадьбе. Очевидно, ради подражания древним, театру вернули привкус, от которого, казалось, уже избавились. Выражения героев Мольера были либеральны и полны кипучего естественного веселья; но мысль его никогда не была порочной, в то время как в этой столь известной пьесе подтекст решительно ниже всякой критики и все это действо длится три с половиной часа. Кроме того, это клубок интриг, где выпирает наружу кропотливый труд автора и нет ни капли естественности. Читая пьесу, я ни разу не засмеялась».[128]
На самом же деле она не признается, что критикует «Женитьбу Фигаро» прежде всего за крамольные мысли автора, которые просматриваются сквозь звонкие фразы. В Бомарше она угадывает одного из ненавидимых ею поджигателей. И вообще французский театр, который так забавлял Екатерину, теперь ей наскучил. «Большая часть французских пьес навевает на меня сон, потому что они холодны, как лед, и манерны до ужаса, – пишет она Гримму. – Во всем этом нет ни живости, ни соли: не знаю, но мне кажется, что живость и вкус к красоте и величию все более и более уходят из этого мира… О, Вольтер, вы-то умели раздуть огонь из искр, остававшихся в пепле». Она охотно переписала бы – да нет у нее времени! – все эти французские пьесы, которые разочаровывают ее. Если она не любит «спать» на комедиях, то в не меньшей степени не любит плакать на трагедиях. Часто достаточно было бы изменить несколько фраз, чтобы спасти произведение. Уважение к воле автора не останавливает Екатерину. Даже когда речь идет о великом Вольтере. Печальная развязка «Танкреда» настолько ей не понравилась, что она приказала изменить ее в постановке на сцене Эрмитажа. Никакой «резни». В конце спектакля Танкред, после того как спас Аменаиду, не умирает, а женится на ней. Ведь правда, так лучше? К тому же примерно в это время Екатерина начинает отходить от французской литературы. Кроме Вольтера, который ее «породил», Корнеля, который «всегда возвышал душу», и неподражаемого Мольера французские писатели не заслуживают даже того, чтобы листали их книги. Теперь спасение маячит со стороны немецкой литературы. Со свойственной ей увлеченностью Екатерина готова расстаться с французскими авторами и создать исключительно немецкую библиотеку. Однако странным образом она игнорирует Лессинга, Шиллера и Гёте, своих знаменитых современников, и увлекается второстепенными писателями. «Эта немецкая литература намного опережает весь остальной мир и идет вперед семимильными шагами!»[129] – пишет она.
Что же касается немецкой музыки, то ее она великолепным образом игнорирует. Так же, кстати, как и музыку других стран. Тем не менее, чтобы доставить удовольствие своему милому Саше Ланскому, считающему себя меломаном, она приглашает знаменитого дирижера Сарти и организует концерты в Эрмитаже. К сожалению, она не может высидеть более часа под мудреным водопадом звуков. В качестве вознаграждения она слушает затем, как важным тоном Саша Ланской объясняет ей дух и структуру произведения, которое они вместе слушали. Все, что исходит от него, приводит ее в восторг и ободряет. Ему она поручает выбор воспитателя для великих князей Александра и Константина. Саша Ланской настойчиво предлагает Фредерика Сезара де Лагарпа, двадцатидевятилетнего непримиримого республиканца из Швейцарии.