Сперва Станислав шокирован грубостью великого князя и описывает его как «обжору», «труса» и «шута», но постепенно проникается жалостью к нему. У Петра язык подвешен неплохо, и он с удовольствием доверяет ему свои чувства. «Я очень несчастен, – признается он Станиславу. – Я должен был поступить на службу к королю Пруссии, служил бы ему не за страх, а за совесть, со всей душой. Теперь я имел бы наверняка не менее полка и чин генерал-майора, а может, даже генерал-лейтенанта. Так нет, меня привезли в эту дурацкую страну и сделали великим князем!»[37] Жалуется он так и любовнику своей жены, и самой жене тоже. «Как он часто мне повторял, – пишет она, – он чувствовал, что не рожден для России, что не подходит он этой стране и русские ему не подходят, что в России он пропадет. На это я ему отвечала, что не следует предаваться этим печальным мыслям, что надо постараться, чтобы все его полюбили в России».[38]
Уговаривая его проникнуться сознанием ответственности и долга наследника престола, Екатерина все больше сомневается в будущем их обоих. Младенца, ею рожденного, от нее упорно прячут, и он представляет угрозу для нее. При дворе по секрету поговаривают, что императрица может отстранить недостойного племянника от наследования и назначить своим преемником младенца Павла Петровича. Какова в таком случае будет роль Екатерины? Вернут ли ее с мужем в Гольштейн? Назначат ли ей место в регентском совете, что было бы издевательством? В любом случае это было бы крушением грандиозных планов, вынашиваемых ею вот уже тринадцать лет. Столько унижений понапрасну! Она отказывается смириться с этим. Еще не все потеряно. Канцлер Бестужев ей верно предан. Она завоевала дружбу фельдмаршала Апраксина. Все дипломаты признают, что в России есть два двора: двор императрицы и двор великого князя и великой княгини, так называемый «молодой двор». Екатерина решает придать «молодому двору» блеск и значительность, чтобы привлечь к себе умы, стремящиеся к прогрессу. В глазах послов и аристократии она хочет олицетворять движение, творческую фантазию, просвещение. Маркизу де Л'Oпиталь она говорит: «В мире нет женщины смелее меня. Во мне бешеная смелость». При виде ее генерал Ливен восклицает: «Вот женщина, ради которой всякий аристократ охотно согласится дать себя высечь кнутом!»[39] А рыцарь д'Эон, тайный агент и проницательный наблюдатель, описывает ее так: «Великая княгиня романтична, темпераментна и полна страсти; глаза у нее блестят, взгляд дикого хищника, чарующий и сверкающий. На ее высоком лбу написано долгое и грозное будущее, так, во всяком случае, мне кажется. Она обходительна, ласкова, но когда ко мне подходит, я невольно отступаю. Я боюсь ее». Сложная политическая игра электризует эту женщину. После столь долгого ожидания она понимает, что развязка приближается. Здоровье царицы, когда-то цветущее, быстро ухудшается. Пока это лишь незначительные сигналы, кратковременные головокружения, но от взора Екатерины ничто не ускользает. Она наготове. Ждет своего часа. В счет будущей дипломатической помощи она по-прежнему берет в долг у сэра Уильямса. Но вот в 1756 году Россия меняет союзников и переходит на сторону Франции и Австрии, против Англии и Пруссии. Провалив свою миссию, Уильямс уезжает в Англию. В отчаянии Екатерина шлет ему письмо, более чем компрометирующее ее:
«Решила вам написать, так как не смогла попрощаться с вами. Выражаю самые искренние сожаления человеку, которого считаю одним из лучших моих друзей… Чтобы достойно отплатить за благородство ваших чувств, считаю своим долгом заявить, что я использую все возможности, чтобы вернуть Россию на путь ее истинных интересов, то есть быть тесно связанной с Англией, помогать ей всеми способами, доступными для человека, чтобы она возвеличивалась, на благо всей Европы и особенно – России, над Францией, общим нашим врагом, чье возвышение позорит Россию».
Восхищенный Уильямс отвечает: «Вы рождены, чтобы руководить и править». Она так глубоко убеждена в этом, что по секрету пишет ему о своих сокровенных планах: «Вот о чем я мечтаю. Как только сообщат о ее (Елизаветиной) смерти, убедившись, что ошибки нет, я тут же направлюсь в комнату сына моего. Я пошлю доверенное лицо к пяти гвардейским офицерам, в которых я уверена, чтобы каждый привел по полсотни солдат… Пошлю распоряжения канцлеру, Апраксину и Ливену явиться ко мне, а тем временем войду в комнаты покойной, куда вызову капитана гвардейцев, заставлю его принести мне присягу, и он будет постоянно меня сопровождать. Мне кажется более мудрым и надежным, если оба великих князя (Петр и Павел) будут вместе со мной; при этом сторонники наши будут в моей приемной. Если увижу малейший признак смуты, подавлю ее либо с помощью моих людей, либо гвардейцев, либо Шуваловых и дежурного адъютанта. Кстати, младшие гвардейские офицеры вполне надежны… Дай мне Бог сохранить хладнокровие! Необычность такой ситуации и поспешность, с которой я сообщаю вам о ней, потребовали от меня большого усилия воображения».