Как только дверь за Егором Семёновичем закрылась, Борис приступил к изучению игрушки. Осторожно, чтобы не повредить износившуюся за долгие годы ткань, он ощупал слоника и внимательно рассмотрел его со всех сторон. Видимых дыр и повреждений нигде не было, и можно было даже сказать, что вещь была в очень хорошем для её возраста состоянии. Единственным, что смущало Бориса, было то, что там, где хобот прикреплялся к голове, прощупывался неровный шов, по виду отличавшийся от остальных. «Наверное, я оторвал в детстве, а мать пришила, – подумал он, – Хотя, она, скорее всего, сделала бы это поаккуратнее». Один глаз игрушки тоже держался не очень плотно, и Борис чуть нажал на него, пытаясь вдавить поглубже, чтобы он окончательно не отвалился. Внезапно под пальцами он ощутил что-то твёрдое, находящееся внутри головы, прямо между ушами. Он попытался ощупать странный предмет, чтобы понять его предназначение, но делать это надо было очень аккуратно, чтобы не повредить хлипкую ткань. Возможно, это было что-то вроде механизма, при нажатии на который слон начал бы дёргаться или петь весёлую песенку – кажется, раньше игрушки умели это делать, надо было лишь вовремя менять батарейки, отсек для которых, вместе с динамиком, должен был находиться в теле, под застёжкой-молнией. Но на месте застёжки был такой же неровный шов, как и у хобота, и Борис догадался, что это было сделано специально. Вероятно, слон выбесил всех домочадцев своим пением, и отец в конце концов расчленил его и вырвал ему все внутренности. В любом случае, даже без пения, игрушка всегда радовала Бориса и продолжала радовать сейчас, поэтому он положил её под подушку и лёг спать, тем более что электричество уже отключили, и в комнате вместе с полумраком воцарилась долгожданная тишина, которую, впрочем, очень быстро прервал храп нетрезвого соседа, доносящийся из-за стены. Борису было не привыкать, ведь все эти годы он умудрялся засыпать при любом шуме и в любых условиях, и не всегда в горизонтальном положении.
В середине ночи явился покойный Васенька. Борис, конечно, никак не мог знать, как выглядел бывший жилец его комнаты, но почему-то сразу понял, кто это. Василий стоял у его кровати, весь синий, с выпученными глазами и неестественно вывернутой левой ногой, и пытался просунуть руку под подушку – туда, куда Борис спрятал свою книгу про злобного богомола, которую он бережно хранил с первого дня в ЦПВ, и вновь обретённого слоника. Васенька хрипел, сопел и махал руками, как будто хотел указать ему на что-то очень важное. Вдруг его лицо стало раздуваться, и из того места, где у привидения был нос, начали вырастать отвратительные скользкие хоботы. Один, два, три… – они всё появлялись и появлялись, и Борис в оцепенении зачем-то пытался их сосчитать. «Сто…», – внезапно прохрипел Василий, выхватил из-под подушки слона и слишком резким для покойника движением оторвал ему голову. На месте отрыва стали выступать алые капельки крови. «Эта кровь – их кровь…» – прошептал один из хоботов. Васенькины синие пальцы сжимали остатки игрушки, которая на глазах Бориса стала усыхать и превращаться в пепел, рассыпающийся по ровным холодным квадратикам линолеума. Вскоре пепел начал приобретать очертания человека, распластанного на полу, и эти очертания показались Борису пугающе знакомыми. Василий пристально посмотрел ему в глаза, не переставая при этом булькать что-то нечленораздельное своими многочисленными хоботами. Борис зажмурился и вжался в кровать пытаясь найти в ней хоть какую-то защиту. «Уходи! Пожалуйста, уходи», – совсем по-детски простонал он и, почувствовав, как под подушкой что-то зашевелилось, в ужасе проснулся. В комнате было темно, и темнота заговорился с ним.
«Бедный маленький мальчик. Ну что ты, не бойся так, это всего лишь твоё прошлое, которое пытается догнать и поглотить тебя. Не нужно бежать от него, ведь оно уже засело в тебе очень, очень глубоко. Но есть и хорошие новости, малыш. Если ты будешь вести себя хорошо и не станешь сильно сопротивляться, мы отлично повеселимся, обещаю тебе. Так что сделай это, Борис. Сделай это сейчас!»
