— Хадрэйшикрар, неужели нам снова необходимо обсуждать это? Тебе, как старейшему, следует понимать. Мне что, взять Идай в супруги из жалости? Она бы поддержала это не больше, чем я. Я уже потерял счет тем, кто пытался навязать мне этот союз, а сколько раз ты меня увещевал, я вообще не могу припомнить. Будь добр, друг мой, не надо больше говорить об этом. Идай мудра и заслуживает всяческих похвал, но я не питаю любви к ней.
— Ладно уж, буду нем. Просто нас так мало, и мне больно видеть, что ты до сих пор не обзавелся подругой, а Идай все еще никого не родила.
— Таков наш с ней выбор! — ответил я, удрученный его непонятливостью. — Ты же знаешь, я ей слова не говорил и никогда не просил от нее такой преданности. Если она решила ни с кем другим не сходиться, как я могу повлиять на ее решение? Я не стал бы давать начало новой жизни без любви, Даже если б Идай этого желала. Но она тоже не хочет так. И почему она довольствуется столь неполноценным существованием, когда вокруг так много поклонников, оказывающих ей знаки внимания? Каждый из них счел бы за честь взять ее в супруги. Впрочем, нет ничего постыдного в том, если ты избираешь жизнь отшельника.
— Прости меня, друг, — сказал Шикрар, когда мы отошли немного от сторожевого поста. — Я не хотел, чтобы мои слова тебя рассердили. Но пламень бушует во мне, когда я думаю о рождении малыша, меня переполняет гордость за сына — неудивительно ведь, что я и тебе желаю подобной радости.
— Эх, Шикрар, старый ты надоедала, — сказал я. — Ты бы всех нас переженил еще до того, как мы покинули материнское крыло.
По правде говоря, его слова взволновали меня гораздо больше, но мне не хотелось, чтобы он понял это. Так мало детенышей, так мало кантри, сочетающихся браком. Я опасался за свой народ, но не знал, чем этому помочь. Подобное было не ново: наше племя никогда не отличалось многочисленностью. К тому же по вине Владыки демонов численность наша сократилась вдвое; с тех пор минуло много лет, но, несмотря на это, род наш так и не начал восстанавливаться. Однако не стоило говорить об этом Шикрару, когда у него на сердце было так легко.
— Лишенный удовольствия обучать молодежь, ты готов всех нас без конца наставлять тому, что нам должно делать, дабы осчастливить старика Хадрэйшикрара.
Он рассмеялся, я знал, что это его насмешит.
— Так-то лучше. А то ты был слишком уж мрачен нынешним утром, Акхор, — он усмехнулся, глядя на меня. — Что тому причиной, твой старый недуг? Он и впрямь силен в это время года, особенно когда гедри так близко. Хотя от ферриншадика еще никто не умирал. — Когда я не ответил, он умолк и пристально всмотрелся мне в лицо, после чего добавил: — Знаешь, я и впрямь начинаю подозревать: не наложил ли кто-нибудь на тебя чары?
— Если уж говорить о ферриншадике, то ты и сам от него не защищен, Шикрар. Скажи мне, если можно, на Языке Истины: разве ты сам в душе не жаждешь пообщаться с ними, разве в глубинах твоего сердца нет страстного желания узнать их, побеседовать с иным родом и взглянуть на мир другими глазами?
Он ничего не ответил. Я не угадывал в нем ничего, кроме дружеской терпимости, к которой в значительной степени примешивались озабоченность и легкое недовольство от частичного признания собственной неправоты. Я продолжал:
— Я не припомню, чтобы кто-то накладывал на меня чары. Такого я наверняка бы не забыл.
И тут же голос Шикрара зазвенел у меня в голове — в нем слышались забота и беспокойство, на которые способен лишь самый близкий товарищ:
— Хадрэйшикрар, должен предупредить тебя: многое случилось этой ночью, — ответил я осторожно вслух. Затем, прибегнув к Языку Истины, добавил:
Я приоткрыл завесу своего сознания и позволил Шикрару узреть события минувшей ночи. Спустя мгновение он уже знал большинство из того, что произошло, и в этот миг я крепко обхватил его крыльями и передними лапами. Я слишком хорошо его знал все эти годы и сумел предугадать, как он поведет себя поначалу.