— Простите меня, Шикрар, Идай. Язык Истины на сей раз покинул меня, — произнес я. Они не смогли ничего мне ответить: дар речи все еще не вернулся к ним.
Я вынужден был говорить вслух, хотя это позволило мне лишь слегка коснуться действительности. Крепко держась за Ланен, ибо сохранять равновесие на двух ногах оказалось чрезвычайно трудным, я повернулся к ним лицом и попытался говорить на языке кантри, однако мой новый рот отказывался воспроизводить нужные звуки. Ни Языка Истины, ни кантриасарикха? Неужели у меня ничего не осталось от того, что я имел, когда был прежним?
Пришлось вновь заговорить на языке гедри.
— Шикрар, это я. В самом деле я, — сказал я. — Ты не узнаешь меня, друг мой? Госпожа Идай, ты не узнаешь во мне Акхора? — Когда они не ответили, я добавил: — Рад, что ты уже позаботился о собственных ранах, Шикрар. От всего сердца благодарен вам за то, что принесли меня сюда с места битвы. Там бы я погиб.
— Акхор и так погиб там! — раздался пронзительный голос. Мы все повернулись к Идай. Глаза ее были широко раскрыты, а положение тела свидетельствовало о решительном Неприятии. Она пятилась прочь от меня и била крыльями, словно собираясь взмыть в небо. — Это не Акхор! Этого не может быть! Акхор мертв!
Я открыл было рот, намереваясь возразить, но тут понял, что она была права. Подождав, пока эхо ее крика не растворится в тишине, я проговорил — мягко, ласково, изо всех сил стараясь, чтобы голос мой звучал привычно для них:
— Ну же, Идай, Идеррисай, наперсница моя, успокойся. Ты права. Но этим меня не испугать. Я не заплутавшая душа, не творение ракшасов, хотя кости мои… — тут я содрогнулся, — …кости Акхора лежат там, в пещере. Ты права. Имя это — часть моего существа, и вся моя прежняя жизнь вспоминается мне как жизнь одного из нашего Рода; но ныне я создан заново, и мне необходимо новое имя.
— Клянусь Ветрами! — негромко вымолвил Шикрар, пока Идай пыталась взять себя в руки. Он смотрел прямо на меня, и проявление его в замешательстве металось между Страхом, Неприятием, Дружбой, Изумлением и — что меня весьма позабавило — Покровительством над детенышем. — Я слышу тебя, и в речах твоих мне чудится голос моего сердечного друга, но я не верю ни глазам, ни ушам своим. Акхор, Акхоришаан, возможно ли, чтобы ты был пойман и заключен в этом теле?
— Я здесь, Хадрэйшикрар, и я не заключен и не пойман. Хотя мир кажется мне таким громадным! — не в силах больше сдерживаться, я рассмеялся, чтобы доставить облегчение сердцу. — Я словно вновь чувствую себя детенышем, когда смотрю снизу вверх на деревья, находясь у самой земли! Я жив, Шикрар, несмотря ни на что, а ферриншадик во мне наконец-то стих! Взгляни на эти руки, такие ловкие и нежные, и на это гибкое тело! — я попытался поклониться так же, как это делают гедри, и лишь сильная рука Ланен удержала меня от падения. Она рассмеялась, поймав меня, и вновь помогла мне обрести равновесие, что явно приводило ее в восторг.
Я протянул руку — такую мягкую, такую беспомощную, по мнению кантри, и дотронулся до ее щеки. Кончики моих пальцев, хотя тогда я еще не знал этого слова, были невероятно чувствительны. От этого ощущения я задрожал: оно пронизывало не только руки, но весь этот новый сосуд, в котором отныне обретался мой разум. Гладкая кожа Ланен у меня под пальцами была настоящим чудом, подобного которому я и не ведал.
Теперь была моя очередь помянуть Ветров.
— Клянусь Ветрами, Ланен! Этими руками я чувствую малейший вздох ветра. Как же ты могла решиться на то, чтобы обжечь свои руки до костей, чью бы ты жизнь ни спасала? — И тут новое тело вновь удивило меня: мне вдруг стало трудно говорить, ибо я чувствовал, как горло мое сжалось. — О, прости же меня, дорогая, ведь я даже не представлял, каких мук тебе это стоило!
Улыбнувшись, она взяла мои руки в свои.
— Акор, милый мой, я выросла на ферме. Руки мои были покрыты мозолями — это такие места на коже, где она становится жесткой. Происходит это само собой, для защиты, и сперва это немного помогло. У тебя тоже будут такие, дай лишь срок.
Тут она сморгнула, словно удивившись собственным словам, и рассмеялась. Я радостно узнал этот восторженный смех, точно такой же я слышал от нее в первый день, когда она только ступила на остров кантри.
— Может, облик твой и изменился, — сказала она, — но я бы узнала в тебе Акора из десяти тысяч. Кто ж еще способен задавать так много вопросов?
— Зато теперь мне хотя бы не приходится ломать язык, задавая их. С таким ртом звуки твоего языка кажутся мне вполне пристойными.
Боюсь, я чуть было не ответила, что теперь ему будет казаться пристойным и многое другое, но умудрилась сдержаться.
