- А с бабкой больной что делать?
- А что ты хочешь с ней делать? Жениться? Или с собой на плечах потащишь? Ничего не делать, пусть лежит. Это не худшая смерть – хотя бы в собственной кровати помрёт.
Место для наблюдения выбирал Шмель. Хоть он был не единственным штыряковцем в отряде, но уже обладал каким-никаким авторитетом среди мужиков, да и сотник его выделял среди прочих.
А место действительно было хорошее – возвышавшееся на лесистом пригорке развесистое дерево с густой кроной. Не одинокое у всех на виду, конечно же, а одно из многих. Притом стоящее так, чтоб другие деревья не заслоняли обзор, а гуща темно-зеленой листвы, с вкраплениями осенней желтизны, надежно укрывала разведчика.
На широких и толстых сучьях разместилось трое – Кабай, Томша и сам Шмель. Остальные прятались внизу в траве. Вряд ли могли что-то разглядеть, просто ожидали, что скажет начальство. Потому Шмель с высокомерным удовольствием иногда поплевывал вниз, строя из себя одного из командиров.
Деревня впереди действительно развернулась как на ладони. Видны были и хаты, и центральная площадь, и новое сооружение из валунов, на том месте, где раньше стояла имперская молельня.
Время выбрали самое правильное – предрассветные сумерки, пока солнце не взошло, а небо окрашивал мягкий голубой свет Лима. Казалось бы, входи в деревню и делай, что хочешь – все будут дрыхнуть. Даже если внутри окажутся какие-то враги, в такое время их можно брать тепленькими, беззащитными.
Однако Кабай потому и стал сотником порубежных пластунов, что никогда не лез в драку без разведки. Вот и сейчас интуиция и навыки его не подвели. Словно бы чуял неладное. Только устроились на дереве, принялись обозревать окрестности, высматривая что-нибудь подозрительное, как началось…
По грунтовке, ведущей от имперского большака, в деревню трусцой вбежал отряд высоких чернокожих воинов. Наши так не смогут – выдохлись бы и попадали без сил, а этим хоть бы что, не устают, прям как имперские скороходы.
Вместе с ними был тощий дядька в черном балахоне, он-то и раздавал указания крупным, но выносливым и ловким дикарям. Не кричал, а лишь повелительно размахивал руками, напоминая машущего крыльями ворона. В широких рукавах черного плаща мелькали белые, словно дворянские перчатки, ладони.
Из крайней хаты, уже год как пустующей, высыпало навстречу непрошенным гостям ещё трое таких же черномордых. Похоже, живут там – вроде как гарнизон. Вот и ладненько, что вскрылись – теперь знаем, в каком доме их можно будет навестить.
До сей поры всё проходило тихо, а потом воздух вдруг лопнул, разорвавшись шумом, гамом и криками. Лаяли собаки, голосили бабы, плакали дети. Нагоняли страху звериными воплями сами дикари. Врываясь в тихие сонные хаты, принялись грубо сгонять народ на площадь. Пинали и тыкали древками копий, тянули за шкирки ночных рубах или прямо за волосы.
Шмель прищурился, издали разглядывая и узнавая односельчан.
Вон там, видно, погнали Рафтика с Нюшкой. А там матушку Мишека (бабку вначале тоже попробовали, но увидев, что ноги у старой совсем отказали, бросили посреди двора). Кстати, самого Мишека не было видно – странно, ведь он к девицам по ночам не бегал, должен был дома ночевать. В соседнем с ними дворе вытащили на улицу Бориша. Этот чудак вообще оказался полностью одетым, словно вовсе спать не ложился. И жены его не видно – может беременную всё-таки решили не трогать, пощадили.
Четверть часа прошло, пока всех жителей согнали на центральную площадь у колокольной перекладины. Черные воины с копьями оцепили толпу, чтоб никто не вздумал сбежать. Люди стояли несчастные, сонные, полураздетые, ежились от утреннего холода – у Шмеля аж сердце сжималось от жалости к землякам.
Вражеский начальник что-то кричал, возмущался, обращаясь к собравшимся. Но отсюда было не разобрать ни слова – слишком далеко, да и ветер относил слова в сторону. Видно было, что белорукий гневался и грозил людям. Иногда оборачивался куда-то в сторону имперского тракта, потом указывал на валуны, выставленные кругом на месте бывшей молельни.
Кто-то выскочил из толпы селян, угодливо – на полусогнутых ногах да ссутулившись – подобрался к раздраженному оратору. Начал что-то объяснять ему, мелко кланяясь, как шарибадский раб, и указывая на людей в толпе. Шмель, и без того пристально вглядывавшийся, еще сильнее напряг зрение. Никак Чапчик? Мутный дядька, суетливый и хитрый, всегда не нравился.
