Огоньки в медвежьих глазах потухали от журчания человеческого голоса, в них металось сердитое недовольство, но уже не было свирепой злобы, рев переходил в урчание, уши приподнимались и вдруг стали торчком, медведь повернулся боком к Николке, опустился на четыре лапы и, глухо ворча, заковылял в лес. Парень провожал его взглядом, пока тот не скрылся за деревьями, отер лицо. Стреноженные лошади запутались в кустах на краю поляны.
- Дуры! - сказал в сердцах. - Куда поперлись, дуры? Он бы вас в лесу-то скоро прибрал.
И вдруг захохотал. Он смеялся, пока не ушел весь страх.
На четвертый день Николка вышел на тракт, связывающий Пронск с Коломной, вблизи речки Осетр. От встречных узнал, что в Зарайске, на мосту через реку, рязанские мытники берут плату за проезд по княжеской земле и пользование переправой. Осетр - речка немалая, глубокая, а время к осени - уж Илья Пророк помочился в воды, - но рязанских стражников бегущему с рязанской земли москвитянину следовало страшиться больше холодного купанья. Сосновыми гривами доехал до большой излучины Осетра и спустился в пойму. В зарослях березняка и ольхи не ощущался жесткий северный ветерок, припекало солнце, над малинником, усыпанным бордовыми забродившими ягодами, гудели осы, остро пахло смородиной, кружил голову хмель, свисающий с деревьев гроздьями спелых бубенцов, и в зарослях стыдливо заалела калина. Как будто немногое изменилось в лесах за четыре дня, а сердце Николки вдруг часто забилось, и слезы навернулись на глаза. Как мог он два года жить на чужбине, хотя бы и приневоленный?
Пойма приподнялась, за прибрежной сухой поляной под ветром шипели и плескали в берег волны Осетра.
Пустив коней пастись, он начал рубить мечом ольховые сушины, с удовольствием ощущая, как острый булат жадно впивается в твердое дерево, и забывая, что может привлечь стуком опасного гостя. За полоской воды лежала московская земля, ее близость сделала Николку бесстрашным - он не знал, насколько здесь условны границы княжеств. Переправясь, пожевал сырого толокна и прилег на расстеленном зипуне под солнышком - был час его обычного отдыха. Очнулся в смутной тревоге. Разлепив веки, увидел чьи-то широко расставленные ноги в громадных лаптях, полу заношенного зипуна, руку с длинным кистенем, не раздумывая, обхватил ноги и рванул на себя. Охнув, человек грохнулся наземь, но тут же навалились другие, заломив руки, скрученного поставили перед высоким тощим мужиком в кафтане хорошего сукна, подпаленном у костров. Серая щетина придавала лицу его хищное выражение, водянистые глаза усмехались. "Чистый бирюк, - подумал Николка с тоской. - Этот заест почище медведя".
- Прыток, однако.
- Че с ним лясы точить, Бирюк? - зло спросил бородач, которого Николка уронил. - Из-за нево, гада, все нутро отшиб. Кистенем по башке - да в воду!
- А можа, он к нам бежит из холопства? - Бирюк сощурился, пытая Николку ледяными глазами убийцы. - Пойдешь в ватагу?
Разбойников было пятеро. Самый молодой завладел его рогатиной, меч держал корявый и длиннорукий, заросший черным волосом до самых глаз. "А уж этот, поди, целой волчьей стаи хуже…"
- Пошел бы, да не могу, - ответил Николка смиренно. - Отпустите меня, добрые люди. С вестью я, с рязанского порубежья. Хан с войском идет на Москву.
- Брешешь! - Бритый напружинился, в глазах забродило непонятное; остальные разом подступили к Николке.
- Кобель брешет, - сказал увереннее. - А я православный.
- Идет - и пущай идет. Хрена ли нам в князе Донском? Одно добро от нево видали - хоромы с перекладиной. Верно, мужики?
- Верно, Гриша, - поддакнул испитой парень, завладевший Николкиной рогатиной.
- Меч-то иде взял? - спросил корявый. - Ай украл?
- Сам сковал.
- Ну да? Кузнец, што ль? - Корявый пристально посмотрел на Николку зелеными лешачьими глазами.
- Сын кузнецкий.
Вынув кованый нож, разбойник стукнул острием в острие, попробовал пальцем, покачал головой, потом взял Николку за рукав: "Пошли-ка". Отвел к берегу, ближе к пасущимся лошадям. Остальные четверо молча ждали. "Лесовик" зашел сзади, Николка зажмурился, шепча молитву, и вдруг почувствовал, как распалась веревка на его руках.
- Бери свой меч, сгодится.
Николка неверяще взял оружие:
- Прощай, Бирюк, и вы все там!..
- Ты чево это, Кряж? Спятил? - Бритый рванулся к ним, но "лесовик" положил узловатую руку на чекан, прицепленный к поясу.
- Назад! И не сдумай стрелить какая дура!
Кряж сел на кобылу охлюпкой. Когда отъехали, спросил:
- Фому-то хоть помнишь, кузнечонок? Атамана нашего? Он же - святой отец Герасим, убиенный на Куликовом поле… Да вспомни, вспомни - в Коломне соседями были мы на сборе ратников…
