- Спросил бы полегче. Лекаря говорят: нельзя ее теперь с места трогать - тяжело рожала нынче. Да и понятно - слухи-то к ней доходят. Коли поправится до того, как хан Москву обложит, увезут ее. А Ваську с Юркой беру с собой. Пора им обвыкаться в походах: одному уж двенадцатый, другому - девятый. Я девятилетним на Суздальца ходил. Твоя-то Олена где ныне?
- Кабы знать. - Владимир печально вздохнул. - По сынишке я весь истосковался - прямо и не ведал, што такое бывает с человеком. Дослал людей в Можайск и далее - по смоленской дороге, авось встретят.
Помолчали. Димитрий первым встал, обнял Владимира:
- Прощай, брат. Верю в тебя, князь Храбрый.
Постояв еще в раздумье - не забыл ли чего важного? - Димитрий покинул сумеречную думную, узкими переходами направился в светлицу, где измученная Евдокия ждала мужа. Как сказать жене об отъезде? Как оставлять в городе, которому угрожает военная осада и, может быть, гибель в беспощадном штурме? Если Евдокия с младшими детьми попадет в руки хана, он получит сильнейшее оружие против Москвы. Это, конечно, знают и бояре. Боясь, как бы вопреки его воле не сорвали княгиню с постели больной и не погубили, он разрешил вывезти ее сразу, как встанет на ноги. Но нет худа без добра - при оставшейся княгине его отъезд из стольной меньше встревожит народ. Пусть знают люди, что князь верит в крепость московских стен, что не бросает город в пасть Орды, как откупную дань.
При виде великого князя от дверей светлицы порхнули сенные девушки, пожилая нянька растворила покой.
- Пожалуй, государь-батюшка, полюбуйся на сынка да на голубицу свою, уж извелась бедная, глазки на дверь проглядела, тебя ожидаючи.
Димитрий вошел в освещенный покой, на большой розовой подушке увидел разметавшиеся золотистые волосы, бледное лицо и сияющие огромные глаза жены. На той же подушке в голубом свертке виднелось сморщенное личико спящего младенца. Руки Евдокии на розовом одеяле шевельнулись.
- Митенька… Пришел-таки… Дождалась.
Князь опустился на колени возле высокой кровати, взял слабые руки жены и прижал к губам. Евдокия тихо заплакала: никогда он прежде не целовал ее рук.
В доме Владимира - столпотворение. Дворский боярин кинулся навстречу, князь, не слушая его вопросов, распорядился:
- Казну, оружие, справу, какая нужна в походе, - погружай сколько можно. С заутрени сам поведешь обоз на Волок-Ламский, догоню тебя с полком. Всех слуг вооружить. Ключи от терема, амбаров и погребов отдай боярину Морозову.
- Как можно, государь? Растащут, пограбют, винные погреба опустошат…
- Ты слыхал, што сказано? А погреба - разбить, вина и меды выпустить до капли.
- Баб-то и ребятишек куды?
- Кто хочет - в обоз. От них тут мало будет проку.
Проходя через гостевую залу, Владимир в изумлении остановился перед картиной на свежеокрашенной бледно-золотистой стене: всадник, одетый в чешуйчатую броню, вздыбил крылатого коня, поражая копьем царственного дракона, скалящего зубастую пасть. Ниже, под облаками, вздымались каменные башни крепости, напоминающие Московский Кремль. Из отверстых ворот текли конные рати, сливаясь в одно бесконечное тело, только ряды островерхих шлемов и копий обозначали витязей. Отчетливо выделялись на картине двое в княжеском облачении. При трепетном свете свечей казалось - ряды всадников шевелятся, устремляясь к дальним лесам и холмам. Картина была набросана тонкими темными линиями, она представлялась началом какого-то громадного полотна. Ей пока не хватало красок, но живыми глазами смотрел на князя крылатый всадник, поражающий змея, и в фигурах предводителей войска чудилось странно знакомое.
- Грек рисует, - пояснил дворский. - Задумал он изобразить поход на Дон и победу нашу над Мамаем.
- Где он? - спросил Владимир.
- В тереме, тебя все поджидал.
- Позови его ко мне в столовую палату.
Скинув броню и наскоро умывшись, Владимир прошел в столовую, жадно осушил ковш белого пенистого кваса, пододвинул к себе блюдо жаркого. Тихо появился невысокий человек в монашеской рясе и темном клобуке. Лицо его обрамляла кудрявая бородка с серебряной прядкой посередине. Темные глаза смотрели спокойно и внимательно. Поклонясь, стал у двери. Владимир по-гречески пригласил:
- Проходи, отче Феофаний, садись со мной. - Указал глазами место напротив. - Принимаешь ли ты скоромное?
Грек улыбнулся, ответил по-русски:
- Богомазам, государь, как и попам, сие дозволено, ибо среди мирских людей вращаемся. Но я поужинал, слава богу.
- Тогда испей со мной - тут квас, тут - меды, тут - вино. Бери кувшин, наливай сам, чего пожелаешь. Я, когда один, стольников и кравчих не держу в трапезной. Уж не обессудь.
Грек снова улыбнулся, налил себе в кружку мед.
- Видал я твою работу, отче Феофаний. Изрядно.
- То лишь проба, государь, одна из многих. - Феофан перешел на греческий, догадавшись, что князю доставляет удовольствие поговорить на его языке.
