Верстах в пяти от убежища отряд выехал на открытое поле. Стали так, чтобы малинник и бузина скрывали коней. Копыто был одет по-воински - в стальной кольчуге и шлеме, опоясан мечом, сидел он на сильной молодой лошади из боярской конюшни. Пятеро остальных - в нагрудных кожаных бронях из лосиных шкур, в островерхих, плотно набитых пенькой шапках; крестьянские тяжеловатые кони под мужиками тоже были защищены лосиными и медвежьими шкурами. За спиной у всех - саадаки, к седлам приторочены боевые топоры и сулицы в чехлах, трое опоясаны трофейными кривыми мечами, привезенными с Куликова поля. Роман воскликнул:
- Вот оно как: был Стреха - да весь вышел!
- Какой Стреха?
- Там вон жил. - Роман указал на середину поля. За белой полоской несжатого овса зеленело несколько яблонь и слив.
- Что-то вроде чернеет?
- Нынче одно везде чернеет - угольки. Жил на открытом месте, как на ладони, татарин, конешно, сразу приметил и налетел коршуном.
- Глянуть надо. Ты, Касьян, поедешь со мной, а ты, Роман, будь за старшего. - Копыто поскакал к яблоням через поле. Дохнуло гарью, с плетня, недовольно горланя, взлетели серые вороны, сердито застрекотала сорока в пустом саду, усеянном обитыми недозрелыми яблоками.
- Ишь как потешились, ироды клятые, - вполголоса сказал Касьян. Копыто проследил взгляд мужика и содрогнулся. Сколько перевидал смертей, а к такой нельзя привыкнуть. Не горшки торчали на кольях плетня - человеческие головы. Одна - седобородого старика, другая - длинноволосой седой женщины. Глаза выклеваны птицами, попорчены лица. А поодаль, на том же плетне… У Касьяна вырвался жалобный стон, Копыто, стиснув зубы, вцепился в рукоять меча. Голое тельце ребенка животом насажено на острый кол, безглазая головка запрокинулась, чернел раскрытый рот, словно младенец зашелся в крике.
- Эх, дядька Стреха! - Касьян размазал по щеке слезу. - Чего в дому-то сидел, неуж зарева не видал? Жадность проклятая, видно, сгубила: жалел хозяйство бросать, на бога понадеялся…
Копыто поднял глаза к небу:
- Клянусь тебе, господи, - не помру я, пока десяток псов поганых вот этой рукой не вобью в грязь! Жену не обниму, дитя свово не привечу. А убьют - подыми меня из могилы, господи: зубами рвать их стану, кровью упиваться до Страшного суда!
Мужик, крестясь, с испугом смотрел на начальника.
Объехали пепелище, между сгоревшими строениями нашли обезглавленные тела старика и старухи.
- Похоронить бы, - сказал Касьян.
- Нет! Пусть так. Пусть видят русские люди! Похороним, когда Орду вышибем.
- Стреха-то жил с сыном, дочерьми и зятем, - рассказывал Касьян. - Внуки тож были. Да, слышно, и старшая дочь гостевала у нево с ребенком. Штой-то у ней там с мужем не сладилось, будто бы поп их даже развел, она и приехала к родителю. Уж не ее ли дите?.. Остальных, видно, в полон увели.
Копыто молчал. Он был вторым после Городецкого попа, кто знал случившееся с Тупиком и Настеной.
- Овощ пропадает, нарву, однако, мужикам огурцов да репы. - Касьян слез с лошади, отвязал суму, пошел в огород. И тогда Ивану померещилось: будто насаженный на кол ребенок заплакал. Плач едва доносился, но был так близок и жалостлив, что Иван зажал уши, боясь надорвать сердце. А когда разжал, по спине у него заходил мороз: жалобный детский плач по-прежнему сочился откуда-то, словно из-под земли.
- Касьян! Ты ничего не слышишь?
- Нет. А што такое?
В тишине не слышалось даже птиц и ветра. Иван, спрыгнув с седла, медленно пошел по скрюченной от огня муравке подворья к тому месту, откуда долетали странные звуки. Он вдруг увидел обложенное обгорелыми поленьями творило, бросился к погребу, распахнул его. Из сумерек донеслось сдавленное: "Уа-уа…" - как будто плачущему ребенку зажимали рот.
- Кто там есть, выходи!
В ответ звучал лишь тот же сдавленный плач. Копыто нырнул в погреб, стал осматриваться. В углу, между кадками, затаилась маленькая фигурка со свертком на руках, из сумерек испуганно поблескивали глаза.
- Ты кто?
- Васька я, Васюха, - ответил дрожащий голосок. - Дяденька, не убивай меня, я больше не буду…
Из горла Ивана вырвался странный звук, он опустился на колени перед мальчишкой:
- Што ты, сынка, што ты! Свой я, свой, православнай…
Он прижал к себе мальчишку с плачущим ребенком, поднял на руки, шагнул к лестнице:
- Касьян, помоги…
