Огоньки в медвежьих глазах потухали от журчания человеческого голоса, в них металось сердитое недовольство, но уже не было свирепой злобы, рев переходил в урчание, уши приподнимались и вдруг стали торчком, медведь повернулся боком к Николке, опустился на четыре лапы и, глухо ворча, заковылял в лес. Парень провожал его взглядом, пока тот не скрылся за деревьями, отер лицо. Стреноженные лошади запутались в кустах на краю поляны.
— Дуры! — сказал в сердцах. — Куда поперлись, дуры? Он бы вас в лесу-то скоро прибрал.
И вдруг захохотал. Он смеялся, пока не ушел весь страх.
На четвертый день Николка вышел на тракт, связывающий Пронск с Коломной, вблизи речки Осетр. От встречных узнал, что в Зарайске, на мосту через реку, рязанские мытники берут плату за проезд по княжеской земле и пользование переправой. Осетр — речка немалая, глубокая, а время к осени — уж Илья Пророк помочился в воды, — но рязанских стражников бегущему с рязанской земли москвитянину следовало страшиться больше холодного купанья. Сосновыми гривами доехал до большой излучины Осетра и спустился в пойму. В зарослях березняка и ольхи не ощущался жесткий северный ветерок, припекало солнце, над малинником, усыпанным бордовыми забродившими ягодами, гудели осы, остро пахло смородиной, кружил голову хмель, свисающий с деревьев гроздьями спелых бубенцов, и в зарослях стыдливо заалела калина. Как будто немногое изменилось в лесах за четыре дня, а сердце Николки вдруг часто забилось, и слезы навернулись на глаза. Как мог он два года жить на чужбине, хотя бы и приневоленный?
Пойма приподнялась, за прибрежной сухой поляной под ветром шипели и плескали в берег волны Осетра.
Пустив коней пастись, он начал рубить мечом ольховые сушины, с удовольствием ощущая, как острый булат жадно впивается в твердое дерево, и забывая, что может привлечь стуком опасного гостя. За полоской воды лежала московская земля, ее близость сделала Николку бесстрашным — он не знал, насколько здесь условны границы княжеств. Переправясь, пожевал сырого толокна и прилег на расстеленном зипуне под солнышком — был час его обычного отдыха. Очнулся в смутной тревоге. Разлепив веки, увидел чьи-то широко расставленные ноги в громадных лаптях, полу заношенного зипуна, руку с длинным кистенем, не раздумывая, обхватил ноги и рванул на себя. Охнув, человек грохнулся наземь, но тут же навалились другие, заломив руки, скрученного поставили перед высоким тощим мужиком в кафтане хорошего сукна, подпаленном у костров. Серая щетина придавала лицу его хищное выражение, водянистые глаза усмехались. «Чистый бирюк, — подумал Николка с тоской. — Этот заест почище медведя».
— Прыток, однако.
— Че с ним лясы точить, Бирюк? — зло спросил бородач, которого Николка уронил. — Из-за нево, гада, все нутро отшиб. Кистенем по башке — да в воду!
— А можа, он к нам бежит из холопства? — Бирюк сощурился, пытая Николку ледяными глазами убийцы. — Пойдешь в ватагу?
Разбойников было пятеро. Самый молодой завладел его рогатиной, меч держал корявый и длиннорукий, заросший черным волосом до самых глаз. «А уж этот, поди, целой волчьей стаи хуже…»
— Пошел бы, да не могу, — ответил Николка смиренно. — Отпустите меня, добрые люди. С вестью я, с рязанского порубежья. Хан с войском идет на Москву.
— Брешешь! — Бритый напружинился, в глазах забродило непонятное; остальные разом подступили к Николке.
— Кобель брешет, — сказал увереннее. — А я православный.
— Идет — и пущай идет. Хрена ли нам в князе Донском? Одно добро от нево видали — хоромы с перекладиной. Верно, мужики?
— Верно, Гриша, — поддакнул испитой парень, завладевший Николкиной рогатиной.
— Меч-то иде взял? — спросил корявый. — Ай украл?
— Сам сковал.
— Ну да? Кузнец, што ль? — Корявый пристально посмотрел на Николку зелеными лешачьими глазами.
— Сын кузнецкий.
Вынув кованый нож, разбойник стукнул острием в острие, попробовал пальцем, покачал головой, потом взял Николку за рукав: «Пошли-ка». Отвел к берегу, ближе к пасущимся лошадям. Остальные четверо молча ждали. «Лесовик» зашел сзади, Николка зажмурился, шепча молитву, и вдруг почувствовал, как распалась веревка на его руках.
— Бери свой меч, сгодится.
Николка неверяще взял оружие:
— Прощай, Бирюк, и вы все там!..
— Ты чево это, Кряж? Спятил? — Бритый рванулся к ним, но «лесовик» положил узловатую руку на чекан, прицепленный к поясу.
— Назад! И не сдумай стрелить какая дура!
Кряж сел на кобылу охлюпкой. Когда отъехали, спросил:
— Фому-то хоть помнишь, кузнечонок? Атамана нашего? Он же — святой отец Герасим, убиенный на Куликовом поле… Да вспомни, вспомни — в Коломне соседями были мы на сборе ратников…
