— А што такое? — мужики, терпеливо ожидавшие, когда пришлецы утолят голод и начнут рассказывать, насторожились.
— В прошлом годе новгородцы начали ставить церкву каменну, во славу святого Димитрия.
— Знаем, — сказал Адам. — В честь победы Куликовской та церковь, Москве и государю нашему во славу.
— Ох, грехи человеческие, ох, гордыня людская! Во славу господа и святых от века ставились храмы. Побили Орду божьим промыслом, и стали иные государи заноситься, господа забыли, чинят утеснения соседям, волю свою им навязывают, царей поносят. А бог-то, он все видит, и кара его всюду настигнет. Согрешили мы ныне — грозное остережение не замедлило. Храм-то в Новогороде скоро поставили, сам архиепископ освятил его. А едва удалился владыко — рухнул тот храм, рассыпавшись на малые кирпичики, и народу подавлено — страсть!
В глазах слушателей явился ужас.
— Врешь! — выдохнул Адам.
— Вот те крест, родимый!
— Истинно, истинно так! — молодой тоже начал креститься.
— Эгей, ратнички! Так-то вы, окаянные, подсобляете мельнику? — Мужики повскакали. На плотине стояли верхами Олекса, Тупик и дворский боярин великого князя с дружинниками.
— Да уж пособили! — крикнул Адам. — Вода сама вешняк отворила, а мы дно укрепили — устоит плотина.
Дворский поговорил с прибежавшим мельником, всадники съехали к реке по откосу.
— Дух-то от щербы! — дворский потянул носом.
Афонька бросился ополаскивать деревянные чашки, начерпал из непочатого котла, стал угощать начальников. Алешка с Микулой, достав ложки, пристроились к самому котлу. Поглядывая на склонившееся к закату солнце, Варяг попросил:
— Василь Ондреич, дозволь нам с Микулой остаться — рыбы привезем хозяйкам.
— Эге, — удивился дворский, — вы, никак, и красной рыбки схватили? Ай ты с собой привез, купец?
— Вона, боярин, мешок со стерлядкой да белорыбицей, для государя отложен.
— Ишь ты, значитца, жилая стерлядь в прудах держится.
— Может, и не жилая. Запруды каждый год спускают. Вот вода приспадет, ослабнет — она и проскочит вверх.
— Чего за рыбу-то просишь?
— Да ничего, боярин. Кланяюсь государю этим мешочком.
— Знаю вас, бесов. — Боярин погрозил пальцем, отхлебывая уху прямо из чашки. — При случае ведь напомнишь.
— Да коли случай выпадет, как без того, Микита Петрович?
Запив жирный кусок стерляди остатками ухи, боярин встал с бревна, велел навьючить рыбу на одну из лошадей.
— А ты, купец-молодец, коли улов останется, приноси поутру на княжеский двор. Меня назовешь — чай, пропустят. Всю возьму, какая будет, и цену дам хорошую.
— Не мерз, не мок, а поймал мешок, — бросил вслед отъехавшим кто-то из рыбаков.
— На то боярин. Да не бойсь, купец внакладе не останется.
Адам отыскал глазами Алешку с Микулой.
— Што, витязи, не боитесь холодной водички? Хвостуши, поди, уж полнехоньки, мне одному не управиться. Рыбу — пополам. Андрейка, ступай к мельнику, пусть отдаст все верши, какие есть. В обиде не оставим — потемну самый улов.
Могучий Микула начал молча стягивать кафтан. Раздевался и Алешка. Адам вдруг спохватился:
— Постойте, а где же странники-то?
— Какие странники? — спросил Алешка.
— Да подходили тут к нам на ушицу двое, с Белоозера. Недобрую весть принесли, а выспросить мы не успели.
— Што за весть? — насторожился Микула, но Адам уже вступил в воду, и расспросы пришлось отложить.
…Москва была взбудоражена новым грозным слухом. Теперь недавнее явление хвостатой звезды прямо связывали с саморазрушением церкви, воздвигнутой в память победы на Дону, — значит, небесное знамение все же обращено к Москве? А церкви к добру не разваливаются. У рябой бабы в Загорье корова отелилась трехногим телком, и людей охватил новый ужас. Теленка утопили, но в тот же день у соседки рябая курица запела петухом, а рыжий петух снес яичко, и слухи стали плодиться, как мухи в летнюю жару. Сначала многие видели — ночью на печных трубах плясал огненный бес, а потом беса обнаружили в амбаре купца Брюханова. Всю ночь сидельники, вооружась дубьем, стерегли запертую дверь, дрожа от холода и жутких звуков, сотрясающих кондовые стены амбара. Когда же утром со всей опаской отперли дверь, к великому изумлению нашли там похмельного водовоза Гришку Бычару. Он помнил лишь, что намедни был у кума на крестинах, но каким образом бес похитил его и подбросил в амбар заместо себя, сказать не мог. Кто-то видел, как над кремлевской стеной извивался летучий огненный змей, кто-то слышал, как в полночь на реке рыдали водяные девки, лесорубы поймали в подмосковном бору дикого мужика, били его и повели топить, уверясь, что это он сосет и портит коров, да, по счастью, встречные опознали в нем немого парня из Митина Починка, промышляющего липовым лыком. Много было в ту весну всякого. По приказу окольничего московские стражники хватали в корчмах и на церковных папертях подозрительных говорунов, но те двое странников, принесших весть о разрушении церкви, как в воду канули.
Димитрий Иванович наконец призвал митрополита — посоветоваться, как прекратить зловредные слухи и порожденную ими смуту. Выслушав князя, Киприан сдержанно сказал:
