Она уговорила себя, что страстная любовь – это одно, а семейная жизнь – другое, что Слава не виноват, если однолюб. Главное, намерения у него честные, а что приврал маленько, так это ничего. Не мог же он в самом деле сказать: «Фрида, я всю жизнь люблю другую женщину, но вот смотрю на тебя и вижу, ты вроде ничего такая девчонка, и дети тебя любят, давай, что ли, поженимся?»
Подобные предложения делают только нарциссы и манипуляторы, так они получают кучу бонусов. Во-первых, сразу отсеиваются женщины с нормальной самооценкой, а те, кто клюнул на эту удочку, сразу начинают неистово жалеть своего избранника, потом доказывать, что они лучше, и, соревнуясь с воображаемой соперницей, создают мужику такой комфорт, который даже вообразить невозможно обычному среднему человеку.
Так что Слава абсолютно прав, что умолчал о своей первой и единственной любви, а ей самой тем более не стоит поднимать эту тему.
Зиганшин ехал на встречу с тяжелым сердцем. Погода резко испортилась, с мрачного грязно-серого неба так густо валил снег, что видно было только несколько метров дороги впереди.
По обочинам намело высокие сугробы. Наступила настоящая зима, в одну ночь окутав землю сплошным снежным покровом. Когда Мстислав Юрьевич с большим трудом выехал из города, буран прекратился и все стихло, хотя небо оставалось затянуто тучами и сочилось снегом, будто гноем. Солнца было не разглядеть, но по сравнению с утром прояснилось, путь стал свободным и безопасным, но Зиганшин не обрадовался этому. Он в глубине души надеялся, что снегопад так усилится и дорогу заметет настолько, что придется отменить визит к Иваницкому.
«Заблудиться, что ли?» – подумал он, глядя на навигатор. Зиганшин злился на себя, что никак не может возненавидеть Владимира. Даже на пике горя и отчаяния, только узнав об измене Лены, он не думал об олигархе сильно плохо и не желал ему зла. Не Иваницкий, так другой, рассуждал он, дело в Лене, в том, что ей деньги оказались важнее любви. Оказывается, он ошибался.
Но чем больше Мстислав Юрьевич пытался раздуть в себе ненависть, тем больше ему во всей этой истории виделось что-то опереточное, по крайней мере мутное, и он полагал, что, оказавшись лицом к лицу с Владимиром, не почувствует ничего, кроме сильной неловкости. Он до сих пор не знал, что говорить и как отрекомендоваться. Старый друг? Бывший любовник? Какая разница, если муж семнадцать лет ничего не знал о приятеле жены, то как ни назовись, а все будет с нехорошим душком.
А тут еще Фрида какая-то чудная последние дни! Волнуется перед свадьбой? Вспомнила, может быть, про убиенного насильника-уголовника Николая Реутова и испугалась? Непросто встречаться с убийцей, но выйти за него замуж еще труднее.
Немного не доехав до красивых чугунных ворот резиденции Иваницкого, Зиганшин остановился, достал телефон и набрал Фриду. Она ответила не скоро, когда он уже хотел отсоединиться.
– Что случилось? – спросила она сурово. – Я интубирую.
– Ничего, зайчик, – быстро сказал Зиганшин, – я потом тогда. Я тебя люблю.
В трубке сразу полетели гудки, значит, последних слов она не услыхала.
Мстислав Юрьевич представил невесту, маленькую, хрупкую, в хирургической пижамке. Брови нахмурены, в руках ларингоскоп. Наверное, телефон достала из кармана медсестра и поднесла к Фридиному уху.
Зиганшин доехал последние несколько метров, перемигнулся с охранником и вышел из машины. Только передавая ключи, он наконец понял, что именно мешало ему искренне поверить бывшей возлюбленной и вовлечься в ее переживания. Если бы Лена убежала от мужа и просила у него защиты, потому что не могла больше терпеть бесчеловечное обращение, он поверил бы ей, а вернее, просто не стал бы задумываться, а помог бы по праву сильного. Но все иначе: Лена преспокойно жила бы с Иваницким и дальше, не вздумайся ему развестись.
Мысль эта так завладела им, что Зиганшин едва не попросил ключи обратно, чтобы спокойно все обдумать, но улыбающийся охранник уже погнал машину на парковку, и оставалось только идти в дом. Все другие варианты действий изобличили бы в невольном переговорщике полного идиота, а выглядеть таковым Мстислав Юрьевич не любил с детства.
Владимир Иваницкий встретил его в холле и предложил тут же и присесть. Зиганшин натянуто улыбнулся, повесил куртку в нише, куда указал ему хозяин, и, пройдя несколько шагов, сел в кожаное кресло. В соседнем устроился хозяин. На журнальном столике лежало несколько листов бумаги и ручки, и Мстислав Юрьевич с облегчением понял, что угощать его здесь никто не собирается.
В доме стояла тишина, не нарушаемая звуками человеческого присутствия, а Иваницкий сидел неподвижно в кресле и молча смотрел на своего гостя. Он выглядел, как все пятидесятилетние мужики, не пренебрегающие спортом и правильным питанием, и в лице с мелкими, даже невыразительными чертами Зиганшин не нашел ничего отталкивающего.
Встреться они при иных обстоятельствах, Мстислав Юрьевич подумал бы: «О, приятный, кажется, человек», но тут же переключил бы внимание на кого-нибудь другого.
