Гован закрыл чернильницу, сложил документы аккуратной стопкой и тоже поднялся, хотя и медленней, чем Джейми.
— Я хочу выпить с тобой, Джейми. Хотелось бы услышать о войне в Америке от тебя. Кажется, это величайшее из приключений!
Времени оставалось все меньше. Йен-младший стал хуже спать. Нужно было уезжать, искать Рэйчел, и стремление увидеть ее горело в нем так, что жгло грудь. Тетя Клэр говорила, что это изжога — мол, он глотает еду, почти не пережевывая, но она ошибалась — он ел мало, просто не мог есть.
Он проводил с отцом столько времени, сколько мог. Сидя в углу «комнаты для разговоров» и наблюдая, как отец и Джейми, его старший брат, обсуждают дела Лаллиброха, Йен не представлял, как так можно — просто встать и уйти. Оставить их. Оставить отца навсегда.
Днем у него всегда находились дела, приходили люди, он с ними говорил, потом бродил по окрестностям, и строгая красота родного края успокаивала разбушевавшийся в груди пожар. Ночью в доме царила тишина, перемежаемая приглушенным кашлем отца и тяжелым дыханием двоих племянников, спящих в соседней комнате. Йену начинало казаться, что дом тоже дышит — неровно, тяжело, и точно такое же дыхание вырывалось из его груди, и он садился, хватая ртом воздух. В конце концов он вставал, крадучись спускался по лестнице с сапогами в руках и выскальзывал из кухонной двери под ночное небо, покрытое то облаками, то звездами. Он гулял, и свежий ветер раздувал угли в его груди до пожара, а когда жжение становилось нестерпимым, Йен плакал и на него снисходил покой.
Однажды он обнаружил, что дверь уже открыта. Он осторожно вышел, огляделся, но никого не увидел. Наверное, это Джейми-младший пошел в сарай — одна из коров должна была вот-вот разродиться. Наверное, следует пойти и помочь ему… но в груди слишком сильно жгло, лучше сначала немного пройтись. Если бы Джейми нуждался в его помощи, он сам бы позвал.
Йен пошел к холму, мимо загона для овец. В лунном свете валунами белели спящие животные. Время от времени они тихо блеяли, словно им снились какие-то их овечьи кошмары.
И один из кошмаров вдруг появился перед ним — вдоль забора кралась темная тень. Йен вскрикнул, и ему тут же ответило нестройное блеяние проснувшихся овец.
— Ш-ш-ш,
Он наконец-то разглядел маленькую, худую фигурку матери. Неубранные волосы темным облаком лежали на белой сорочке.
— Кстати, о мертвых, — резко ответил он, чувствуя, что сердце бьется где-то в горле. — Я принял тебя за призрака. Что ты здесь делаешь?
— Считаю овец, — насмешливо ответила она. — Кажется, именно так делают, когда не могут заснуть?
Он подошел к ней и оперся о забор.
— Вот как. И помогает?
— Иногда.
Они стояли, наблюдая, как овцы успокаиваются и засыпают. От них пахло пережеванной травой, навозом и грязной шерстью, и это странным образом успокаивало. Помолчав, Йен спросил:
— Стоит ли считать овец, когда и без того знаешь, сколько их?
Мать покачала головой:
— Нет, я всего лишь повторяю их имена. Это словно четки перебирать, только не задавая вопроса. Вопросы изнуряют.
«Особенно когда знаешь, что тебе ответят “нет”», — подумал Йен и, повинуясь душевному порыву, обнял мать за плечи. Она удивленно хмыкнула, но расслабилась и положила голову ему на плечо. Он ощущал ее тонкие, будто у птицы, косточки, и его сердце было готово разорваться от боли.
Они немного постояли так, потом она высвободилась, отступила и посмотрела на него.
— Захотел спать?
— Нет.
— Ладно, тогда идем.
Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла прочь от дома.
В небе сияла лишь половинка луны, но глаза уже привыкли к темноте, и Йен без труда поспевал за матерью, невзирая на путающуюся в ногах траву, камни и растущий на склоне холма вереск.
Куда она ведет его? Точнее, зачем? Они поднимались на холм к старой башне — рядом с ней находилось кладбище. Сердце заледенело — она собирается показать ему место для могилы отца?
Она вдруг резко остановилась и нагнулась, и он чуть не налетел на нее. Выпрямившись, она вложила в его ладонь камень.
— Здесь, — тихо сказала она и подвела его к небольшой квадратной плите.
Йен подумал, что это могила Кейтлин — его сестры, родившейся перед Джейми-младшим и прожившей всего лишь день, но потом увидел ее могилу в нескольких футах от себя. Эта плита была такого же размера, но… он присел на корточки и провел пальцами по выбитому на ней имени.
Йекса.
— Мама, — сказал он, и голос показался странным даже ему самому.
— Что-то не так, Йен? — взволнованно спросила она. — Твой отец сказал, что не уверен, как правильно писать индейское имя, и я попросила резчика выбить здесь оба имени. Я решила, что так будет правильно.
— Оба? — переспросил Йен, но его пальцы уже нащупали другое имя.
Исабель.
Он с усилием сглотнул.
— Все правильно, — тихо сказал он. Камень холодил ладонь.
