Твое имя гулко отдается от пустых стен. Но вместо тебя я вижу долговязого мальчишку в твидовой кепке и зеленом пальто, спешащего к лестнице. Он оборачивается, широко распахнув глаза, и замирает. Его лицо мне знакомо. Это сын твоей сестры. Тихий ребенок, которого ты зовешь Дикки. Мальчишка приоткрывает рот, но ничего не говорит.
– Где твоя тетя? – спрашиваю я как можно спокойнее. – Она с тобой?
Он закрывает рот и мотает головой.
– Ты пришел один?
Мальчик кивает, все еще молча. Не спуская с него глаз, наклоняюсь за конвертом.
– Как ты сюда добрался?
– На велосипеде. Я уже ухожу. Мне нельзя с вами разговаривать.
– Это она так сказала?
– Мне было велено просто сунуть письмо под дверь и сразу вернуться.
– Ты передашь кое-что от меня своей тете?
Его глаза расширяются еще сильнее, и он снова мотает головой.
– Мне нельзя с вами разговаривать.
Затем он срывается с места и бежит вниз по лестнице. Возвращаюсь с письмом на диван, вытаскиваю из конверта лист голубой канцелярской бумаги. Пробегаю глазами строчки, написанные твоим элегантным почерком. Красивые слова призваны тебя освободить, но могла бы не беспокоиться. Они ничего не меняют.
Некоторые говорят, что в самые ужасные моменты жизни у них будто земля уходит из-под ног. Мне всегда казалось, это просто преувеличение. Но в тот момент на вокзале, когда поезд тронулся, а я остался стоять с чемоданами, у меня было такое чувство, словно меня сбросили в бездонную пропасть, и дальше меня ждет только чернота и пустота. Такой момент невозможно ни забыть, ни простить. Наш жребий был брошен в тот день, ровно в 15:00, когда поезд «Лимитед» отошел от платформы без нас.
Я комкаю письмо, бросаю его на пол, затем иду на кухню и достаю из мусорного ведра бутылку джина, которую выбросил туда перед уходом. Наливаю себе стакан и залпом проглатываю половину. На пути к моему желудку он оставляет обжигающий след, а потом наносит краткий, но одурманивающий удар.
Подливаю еще, и вдруг звонит телефон. Смотрю на него, сердце колотится о ребра. У меня нет сил вновь слышать твой голос. Особенно если ты просто собираешься повторить то, что в записке, или, что еще хуже, извиниться. Стою и слушаю его резкую трель. Снова и снова.
Но что, если ты передумала? Поднимаю трубку, прочищаю горло.
– Алло?
– Ты так и не позвонил, ублюдок! Поверить не могу!
Это не ты, а Голди.
В груди происходит что-то вроде обвала, осыпаются последние камни. Говорю себе повесить трубку, но не могу даже пошевелить рукой. Поэтому просто сжимаю пальцами стакан с джином и слушаю ее вопли.
