– Ты до сих пор не понимаешь, кто дергает за ниточки и почему? Это не случайная атака. Все организовано нарочно, чтобы втянуть нас в европейскую войну. Евреи и коммунисты хотят, чтобы мы тратили свои деньги и ресурсы на войну вместо них. Почему мы должны на это пойти? Пусть сами поднимают свою армию и стоят за себя.
Слова Сиси меня ошеломляют.
– Эти люди, о которых ты говоришь… наша мать была одной из них. Ее кровь – еврейская кровь – течет в твоих венах так же, как и в моих. Они… это мы.
– Никогда больше не говори такого. Только не в этом доме. Нигде!
Сиси смотрит на меня, и ее глаза холодно блестят, что напоминает мне о том вечере, когда у мамы произошел нервный срыв. Я думаю о том моменте на лестнице, о странной улыбке сестры и ее необъяснимых словах. «Вот теперь посмотрим». А потом – о том, как она перебирала вещи в комнате матери и методично удаляла все ее следы из нашей жизни.
– Что он с тобой сделал, – говорю я, теперь ясно понимая, что она за человек. – Он мало-помалу настраивал тебя против нее, а потом вознаградил тебя за ненависть к ней. Научил тебя стыдиться матери, стыдиться самой себя. Потому что ты на нее похожа. Мы обе на нее похожи.
– Я не такая, как она! – восклицает Сиси. – Я американка. Настоящая американка! И мои дети тоже. На мне лежит обязанность защищать наше имя и наш образ жизни, сохранять его незапятнанным.
Внезапно Сиси словно превратилась в отца. Та же твердость, ненависть, стальное чувство превосходства. Я вижу все это в своей сестре.
– Хеми был прав насчет тебя. Насчет вас обоих. Он с самого начала вас раскусил.
– Ах да, разносчик газет. – Она сверкает холодной улыбкой. – Кстати, почему ты сейчас не с ним, не обедаешь в его убогой квартирке? – Улыбка становится жестче. – Или ты опять просчиталась?
Ее слова поражают меня, как струя холодной воды. Хочу возразить, но как я могу, если так сильно во всем ошибалась?
Сиси склоняет голову набок в явно притворном сочувствии.
– Бедняжка. Он тебя бросил? На твоем месте я бы сочла, что мне повезло. По крайней мере, тебе удалось уйти относительно невредимой. – Ее брови слегка приподнимаются. – Если это так, конечно.
– Убирайся.
Она поворачивается к двери, затем снова смотрит на меня.
– Не знаю, когда отец приедет домой, но уже скоро – и вряд ли он будет в очень хорошем настроении. Я бы хорошенько подумала, прежде чем упоминать при нем Элен. Или газетчика. Могу предположить, что ничем хорошим это для тебя не кончится.
<p>Навсегда и другая ложь</p><p>(стр. 77–80)</p>10 декабря 1941 г. Нью-Йорк
