Невеста пухленькая, в голубом сарафане. Кокошник на голове. Коса в кулак толщиной соломенным жгутом лежала на груди. Дуняшке семнадцатый годик, она впервые в жизни на свадьбе. Случалось, женились парни, выдавали замуж соседних девок, а Дуняшка была мала, ее не звали подружкой на свадьбу, и она с девчатами-одногодками встречала и провожала свадебный поезд на улице, а после, прижавшись к окну, часами смотрела на жениха и невесту.
Деревенской девке тайны супружеской жизни не тайны. Они с малых лет ведали, для чего бык пускается в стадо коров, а жеребец в табун кобылиц. Случалось, принимали ягнят. Но знание не уменьшало трепета, страха, и желания запретного.
Не пришлось Дуняше побывать на чужой свадьбе. Сразу довелось сидеть на своей. Ванюшку она до свадьбы видела несколько раз, когда он хмельной ходил с парнями по улице и пел под гармошку. Через час или два захмелеют гости, молодых уведут в отдельный покой и этот почти незнакомый парень должен стать ее мужем.
Не разобраться Дуняшке в своих чувствах. И страх-то берет, и жгучее любопытство.
– Горько! Горько!
Ванюшка привстал, обнял невесту, поцеловал ее в пухлые губы и потянулся к стакану с самогоном.
– Э, друг, нельзя, – отнял стакан посаженный отец – писарь из отряда Горева. – Чтоб дурак не родился. Как пьяным зачнешь дите, так непременно того, – крутнул палец возле виска.
– Так это век и не пить?
– После можно.
– А посля дураки не родятся?
– Ха-ха, – писарь погрозил Ванюшке пальцем. – В сказке сказано так: старший умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак. А старший – он дому хозяин. Он должен быть умным.
– Горько! Горько!
Невеста не прятала стыдливо лицо, не прикрывала его руками и навстречу жениху не рвалась, а сидела покорная, ждущая. Неподвижные губы ее вызывали у Ванюшки досаду: «Как к покойнице приложился». Росла досада. Не против невесты, нет, а против себя. Что-то он сделал не так перед свадьбой. В чем-то сплошал. И встала перед глазами Ксюша. Да ярко, словно живая.
Ванюшка удивленно тряхнул головой. «С чего бы? Вроде бы вовсе забылась?» И было приятно, что виделась сейчас именно Ксюша, вроде пришла поздравить его. Пусть подосадует: женится Ванюшка!
Заметив, что крестный отец отвернулся, Ванюшка быстро опрокинул в рот стакан первача и запил его медовухой.
Яким в белой шелковой рубахе сидел рядом с Ванюшкой. Бледное, без кровинки лицо, обрамляли пряди длинных завитых волос.
– Дружка-то городской? – интересовались гости. – Торгует чем?
– Вроде бы нет.
– Поди, из полиции?
– Нонче полиции нет.
– Как нет? Чехи сызнова полицейских позвали.
– Да вроде бы не из полиции. Помнишь, поди, он у нас тут на митинге орателем был.
– Так неужто Ваньша посадил орателя дружкой? Срам-то какой.
– А какой дурак об эту пору свадьбу играет? Хлеба поспевают. Эх, кум, жисть-незадача, хлопнем по маленькой.
– Наливай.
Гармонист растянул меха и дразнящие звуки «Подгорной» разнеслись по избе. А следом посыпалась дробь каблуков.
– Эх-эх-ма…
– Ах, Н-николай, давай покурим… Н-николай, давай покурим, – рассыпалась в новых переборах гармошка.
Не только в избе, и во дворе поставлены столы. И там пили и плясали.
– Вашескородь, – шептал Гореву подбежавший унтер, – караулы проверены. Все на местах.
– Смотри у меня, чтоб у солдат ни в одном глазу. И глядеть ночью в оба. Бандиты пронюхают про свадьбу и как бы того… – Горев налил в стакан самогонки, выпил. Унтер крякнул. И еще крякнул, когда подполковник отправил в рот соленый рыжик.
– Можешь идти, – разрешил Горев, – но смотри у меня…
А смотреть было нечего. Эту ночь партизаны проводили в Ральджерасе. И Ксюша ничего не знала про Ванюшкину свадьбу. Она шла зверовой тропой в Рогачево и Притаежное на разведку.
Горев тянул из кружки душистую медовуху, оглядывал застолье и ухмылялся. Захмелевшие гости славили жениха и невесту, славили бога за премудрость его, соединившую новобрачных. А соединил-то их не бог, а он, подполковник Горев.
После гибели Лушки, после надругательства над мертвыми затаилось село. Многие уехали на полевые работы и старались не появляться в селе, но от Горева последовал грозный приказ: на ночевку – в село.
– Дурачье сиволапое, – ругался как-то Горев, попивая с Кузьмой Ивановичем чай с коньяком. – Нас должны на коленях благодарить. Мы ж освободили их от Советов, а они забились по избам, как тараканы в запечье. Надо какой-нибудь праздник организовать, чтоб песни звенели, медовуха лилась.
– Воистину хорошо бы. – Кузьма Иванович в нерешительности затеребил конец бородки. – Да какой ноне может быть праздник, когда страда на носу.
– На то ты и поп, чтоб праздник придумать. В твоих святцах на каждый день два десятка святых.
