Они бились в её голове, как волны о скалы и каждый удар оставлял тонкую, незаметную, но глубокую трещину. Лена сжала перстень сильнее, до боли, чувствуя, как камень впивается в ладонь, как кожа под ним трескается и сочится кровью. Она подняла руку, посмотрела на палец — кожа вокруг перстня покраснела, покрылась мелкими трещинами, словно высохшая глина. Тёмная, густая кровь капнула на землю и голоса засмеялись снова, громче, с торжеством, от которого волосы вставали дыбом.
— Прекратите, — прошептала она, но голос её утонул в их хоре. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться, вытолкнуть их из разума, но они цеплялись, как паутина к пальцам, липкие, неумолимые. Её разум дрогнул, пошатнулся, и перед глазами вспыхнули образы, но не её, чужие: бесконечные коридоры, стены, покрытые рунами и пульсирующие зелёным светом, тени, длинные и извивающиеся, с глазами, горящими белым, как раскалённые угли. Они двигались, тянулись к ней, шептали её имя — "Лена, Лена, Лена" — и голоса их сливались в гул, от которого голова раскалывалась.
Она резко открыла глаза и мир вернулся в реальность: погост, могилы, сестра. Но голоса остались, притаились где-то в глубине, как зверь, ждущий в засаде. Лена поднялась, шатаясь, её ноги дрожали, как у ребёнка, только научившегося ходить. Она посмотрела на сестру — ту, призрачную, что стояла рядом, с тоской в глазах.
— Что это? — голос Лены был хриплым и надломленным. — Чего они хотят?
Сестра шагнула ближе, воздух вокруг неё задрожал и стал холоднее. Её губы медленно шевельнулись, будто каждое слово давалось с трудом:
— Они — Междумирье. Они — голоса тех, кто остался там. Перстень — их ключ, их путь сюда. И ты… ты теперь их дверь.
Лена замерла, чувствуя, как холод пробирает спину, как сердце сжимается в груди. Она посмотрела на перстень, на камень, что пульсировал, как живое сердце, и голоса шепнули снова , тихо, вкрадчиво, с угрозой, от которой кровь стыла в жилах:
— Ты не сможешь сбежать… мы уже внутри…
Она сжала кулак, до хруста в костях, и кожа на пальце треснула сильнее, кровь потекла тонкой струйкой, капая в грязь. Сестра протянула руку ещё раз, однако Лена отшатнулась, качнув головой.
— Я справлюсь, — выдохнула она, но голос её дрожал, выдавал ложь. — Я сильнее их.
Сестра медленно покачала головой, с печалью, от которой у Лены сдавило горло. Её призрачные пальцы сжались и голос стал тише, превратившись в шёпот:
— Ты не знаешь, с чем связалась. Они не отпустят. Они никогда не отпускают.
Лена отвернулась, глядя в темноту погоста. Могилы молчали, но тишина их была живой, дышащей, словно земля под ней шевелилась и чего-то ждала. Она по-прежнему чувствовала голоса, в каждом ударе сердца, в каждом вдохе. Они шептали её имя, смеялись, угрожали, и каждый звук оставлял след, тонкий, как царапина, но глубокий, как ножевая рана. Она сжала перстень ещё сильнее, чувствуя, как он становится горячее, как он живёт в её руке, и поняла: это не просто кольцо. Это не просто сила. Это что-то, от чего ей не уйти.
Она шагнула вперёд, в сторону леса, больше не взглянув на сестру. Ночь сгущалась вокруг, обволакивала, как вода, тянущая на дно. Голоса затихли, но не ушли, они притаились, ждали своего часа. Лена это знала. И также она знала, что финальный час уже близко.
Ночь над Клинцовкой стала глуше, словно кто-то накрыл деревню тяжёлым сырым одеялом. Лес за погостом замер, ветви его, голые и кривые, торчали в небо, как обугленные кости, а туман, поднимавшийся от земли, стелился низко, цепляясь за бурьян и кресты. Воздух был густым, липким, с запахом прелой травы и земли, смешанным с чем-то кислым, едким, будто где-то рядом тлел костёр из мокрых листьев. Старый погост молчал, но тишина его была живой, пульсирующей, как дыхание зверя, затаившегося в засаде. Могилы оседали, земля под ними едва заметно шевелилась, словно только что проглотила добычу и все ещё пережёвывала её в своих недрах.
Лена уверенно шагала прочь от разрытой могилы, ни разу не оглянувшись. Перстень на пальце пульсировал, тёплый, как живая плоть, и каждый шаг отзывался в нём слабым толчком, будто он дышал вместе с той, на чьей руке поселился. А в голове, низко, хрипло, как ветер в трещинах старого дома, продолжали шептать голоса, вызывая дрожь во всём теле. Они не ушли, а просто затихли, притаились где-то в глубине и Лена чувствовала их, чувствовала как они, словно цепкая паутина, обволакивали её сознание.
Призрачная сестра шла следом. Её прозрачная, сотканная из света и мглы фигура растворялась в тумане, становясь почти невидимой. Она молчала, только смотрела, и взгляд её, тоскливый и мягкий, давил на Лену, словно груз, упавший камнем на грудь. Они вышли за пределы погоста, к опушке леса, где деревья расступались, открывая тропу к деревне. Лена остановилась, обернулась, и её голубые глаза, такие холодные и глубокие, прошлись по могилам, по крестам, по земле, что ещё дрожала после ритуала.