Я брела по каменным коридорам ничего не замечающей сомнамбулой, пытаясь одним махом осознать то, что поддавалось этому в лучшем случае по частям. Были бы вменяемы все эти сумасшедшие, были бы они в состоянии бороться как следует, не теряя себя…Мои собственные мысли. Значит… Живое оружие уже создают? Действующее, могущее пробивать барьер без вреда для себя… Но не могущее остановить уже нахлынувшую чуму, а значит, еще только начавшее разрабатываться?
Чего же это стоит?
Убийц, уголовников, отребье этого мира, действительно ставят на службу обществу — это ли не мечта, почти утопия… Из них не испорченных душой, таких, как наш чумазый студент, едва ли один на сотню, а перед лицом подобной катастрофы оправданы еще и не настолько грязные методы — такова наша несправедливая и крайне далекая от идеала жизнь.
Но как же противно, боги мои, просто по совести… СБ Центра или смежная, еще более засекреченная контора — разницы нет. Успели перекрыть или нет — но они знали, что здесь происходит. И… использовали провинциальный город в качестве инкубатора для такого необходимого в разработке «оружия» сырья?…
Когда т'хоры окончательно выйдут из–под контроля, зараженные области просто накроют ковровой бомбардировкой из стратосферы. Или весь континент — как успеют. Вместе с нами, запертыми в горах.
Мы могли не слишком беспокоиться о передаче данных в Центр. Там и так все прекрасно знают…
А неприятно, однако, приносить себя в жертву благому делу. Да еще так… пассивно. Я криво усмехнулась. Зато утренний вопрос стоит уже далеко не так остро.
В Бездну все.
В Бездну.
— Атка, ну что ты, как детсадовская! Ну не плачь, ну чего ты…
За поворотом, в тесной нише на расстеленной куртке сидит дочь Ремо и горько рыдает, уткнувшись в узкие ладошки. Римс, горестно сложив брови домиком, сосредоточенно копается в карманах штанов, явно ища платок, и одновременно ломающимся баском пытается пресечь девчачий рев.
Популярное, однако, место для свиданий, этот лабиринт у озера.
— Атка, ну честное слово, я, по–твоему, что, не мужчина?
Атка судорожно кивает сквозь всхлипы:
— Му–мужчина. Но я все ра–равно боюсь, — она поднимает полные слез и обожания глаза. — Римс, ну не лезь никуда, ну пожалуйста… А вдруг тебя убьют? Они знаешь какие стра–страшные? — очередной всхлип прорывается высокой вибрирующей нотой.
— А если придется? — мальчик по–взрослому хмурит брови. — Видела, сколько солдат в лазарете? Может, каждые руки на счету будут.
— Так то если придется! Римс, ну дай мне честное слово, что только если никого больше не останется…
Под ногой поддался и с противным скрежетом вылетел из–под подошвы мелкий камешек. Дети насторожили уши, а через мгновение, почуяв чье–то присутствие, вскочили и кинулись вглубь запутанных переходов, только пятки засверкали. Я бросилась следом — еще заблудятся или покалечатся в темноте, буду потом виноватой…
Куда там… Куда уж силовику в чуть ли не полной амуниции угнаться за двумя котятами по узким коридорам… Ну хорошо, за одним котенком. И одной ящеркой.
Я остановилась, переводя дух и оглядываясь. Судя по скорости, не первый раз они здесь, выберутся. Как бы самой не застрять…
Услышав голоса на обратном пути, я уже почти не удивилась. Это все–таки место и день свиданий.
Они сидели на берегу ключа, другого, затерянного в дальнем углу лабиринта, почти ядовитого — в воде было слишком много серы. И — уже — молчали.
Двое юношей, и на самом деле, совсем невелика у них разница в годах. Может, поэтому. Может быть.
Две светлых макушки, различаемых только оттенком.
Никто не обратил внимания, тогда, наступая смерти на горло в приполярных болотах, как тих стал наш связист. А я, впервые, соотнесла две потери тех времен. Может. Может быть.
И какая, на самом деле, разница, кто погиб — живой друг детских лет или дар, сопровождающий с рождения. Твой мир рушится одинаково, хотя я и не понимаю, почему меня вдруг потянуло на сентиментальность.
Зато понимаю, почему их потянуло — друг к другу. И знала это, знала, что так будет, еще тогда — сидя на промерзшей земле, с отравленной иференом головой, глядя на то, как жмутся друг к другу двое мальчишек… будто прячась от холода, только не того, что снаружи, а того, что внутри.
Белокурый юноша, почти мальчик, держит твою руку в своих узких ладонях, гладит пальцы и что–то шепчет. И ты не замечаешь, что плачешь.
Вот только он маг, он видит все…
По бледному лицу скользят тени, по коже — редкие соленые капли. Он обнимает тебя, прижимает к плечу растрепанную голову, гладит по тонким серебряным волосам, как ребенка. Будто старше — он. И сильнее.
Ты цепляешься за него, как за последнюю соломинку, прижимаешь к себе хрупкое тело и, кажется, впервые за всю жизнь рыдаешь на чьем–то плече. Не сознавая, что ты — это и есть то, что дает ему силу.
Он перевернет вверх ногами мир ради того, кого любит.
Вы разные. Настолько, что не должны иметь ничего общего.
Снежинка, прекрасная, но колкая, жесткая и холодная… И такая же хрупкая.