Бартенев зло уставился блестящими глазами на Шестакова, но приподнялся и оперся на локоть. Взял стакан и одним махом выпил молоко, после чего обессилено упал на подушку, сжимая в руке граненое стекло. Моряк посмотрел на часы и засек время, поглядывая краем глаза на больного товарища. Молчание длилось целую вечность.
– Ну что, молодца, когда захочешь. Значится так, твои благополучно добрались до Питера. Мне Курган сразу маякнул. Месяц они там у него прокантовались. Это точно. Маляву я твою скинул им в тот же день, как получил. Она до них доскакала. Это тоже точно. Но есть проблема, – Моряк опустил голову и посмотрел себе под ноги, – дорожка у меня оборвалась с Курганом. Подрезали его залетные, одним словом. Накануне он мне цинканул, что собирается их к финикам отправить, но успел ли или нет, я не знаю. Его пристяжь тоже не в теме. Он один работал. А теперь вот в деревянном клифте отдыхает. Такие дела . Чего замолк?
Бартенев лежал, прикрыв глаза, но ресницы ловили каждое слово и непроизвольно подрагивали. Осунувшееся, с густой щетиной лицо не выражало никаких эмоций.
– Благодарю, – чуть слышно донеслось с кровати.
– Чё?
– Спасибо, что помог.
– Да ладно спасибкать, чё смог, то и сделал. Скажи, а ты откуда такой нарядный явился?… хотя ладно, – Моряк махнул рукой и встал, – спи… потом побазлаем.
– Миша.
– Ну.
– А молоко еще осталось? – Бартенев протянул ему пустой стакан.
– Прижилось, значит? – усмехнулся Шестаков, – уважаю. Ща организую, погодь.
Ночь пролетела незаметно. С первыми лучами солнца Моряк встал с раскладушки, поставленной на кухне, умылся и пошел навестить Бартенева. Того он обнаружил сидящим перед окном, плотно завернувшегося в одеяло.
– Здорово, ты как? – Шестаков прикрыл оконную раму и открыл форточку. В комнате было холодно.
– Привет, Миша, намного лучше. – Владимир Андреевич встал с табурета и повернулся к Моряку, – скажи, а где мои вещи?
– Вещи? Теперь это даже ветошью назвать сложно, – Шестаков усмехнулся, вышел в коридор и через минуту вернулся со стопкой одежды и протянул её Бартеневу, – на, поноси пока, мы с тобой вроде одного размера.
Владимир Андреевич без возражения принял свободного кроя темно-серый пиджак с брюками и славянскую косоворотку с вышивкой. Он благодарно кивнул головой.
– Сделаем так, ты дуй в ванную, побрей рожу, а то даже меня жуть берет. Белье твое там же найдешь. А я яишенки сварганю, не против?
Бартенев еще раз кивнул и проследовал в ванную комнату, придерживая одеяло рукой. Напоследок он еще раз кинул взгляд за окно. Шестаков заинтересованно посмотрел через стекла во двор, но ничего необычного не увидел.
Когда минут через пятнадцать Бартенев появился на кухне, он заметно преобразился. С размером Моряк не ошибся, хотя косоворотка и брюки сидели мешковато на его изможденной фигуре. На лице после бритья стали заметно выделяться скулы и запавшие щеки. Тем не менее, это уже был прежний Бартенев. Он подошел к столу, на котором стояла сковородка и две тарелки, сел напротив Моряка и молча отрезал свою долю яичницы. Говорить совсем не хотелось. Мужчины позавтракали в тишине и перешли к чаю.
– Рассказывай, – Моряк громко отхлебнул горячий напиток.
– Что именно? – Владимир Андреевич поднял на него глаза, под которыми лужицами растеклись синяки.
– С самого начала.
Бартенев поведал о своих злоключениях за последние несколько месяцев. Говорил спокойно и немного монотонно, как лектор, излагающий основы экономики для своих студентов, как о событиях, к нему самому не имеющих никакого отношения. Рассказал, глядя в противоположную стену о допросах, о тюремном быте, о том, как смог передать записку, о казни и о том, как добирался до города. Моряк молча курил и слушал, не перебивая. Иногда его скулы начинали движение, иногда он выпячивал подбородок, иногда его зрачки сужались до размеров булавки.
– М-да… рассказал бы кто такое из наших, не поверил бы, – сказал он, когда Бартенев остановился, и с прежним безучастным видом сделал глоток чая. – Вот, суки, что удумали – газом травить. Хуже немцев в четырнадцатом. Им бы самим такую смерть, твари… – потом подумал немного, разжал кулаки и весело добавил, – счастливчик ты, Володя. Так тетку с косой надуть. Из под носа у нее выскочил.
– В чем мое счастье, Миша? – Бартенев медленно перевел взгляд на Моряка. – В том, что теперь я не знаю, где искать мою семью? В том, что теперь надо скрываться до конца своих дней? В том, что теперь я враг народа, того самого, которого я учил экономике?
