В субботу вечером он забежал в соседний подъезд своего дома, где жил его старый знакомый Михаил Шестаков, с которым они вместе росли, учились в университете, но потом Мишка пошёл по кривой дорожке, которая увела его со второго курса и по настоящее время. Бартенев знал, что Мишка отсидел за кражи двенадцать лет и что был когда-то безнадежно влюблен в Лизу. Может быть, даже и понесло его по наклонной из-за её отказа быть вместе с ним, кто знает. Бартенев с Шестаковым редко пересекались, но даже в те случайные встречи отводили глаза, не замечая друг друга.
Шестаков, среднего роста, крепкого телосложения с черными глазами – буравчиками и массивным подбородком, его ровесник, выглядевший лет на десять старше, открыл дверь и неприятно осклабился:
– Наше вам с кисточкой, засиратель мозгов. Чё приканал? Я по субботам не подаю… эй, ботан, ну ты куда попёр? – Шестаков незлобно прошипел вслед Бартеневу, бесцеремонно проследовавшему через узенький коридор на кухню, тоже совершенно крохотных размеров. Маленькая металлическая раковина вжалась в угол и упиралась в старый буфет. Под окном проходила труба с небольшим чугунным радиатором, чуть выше ее на подоконнике стоял патефон с широким раструбом. К левому углу кухни был приставлен маленький стол со штопанной клеенкой на нем и двумя разнокалиберными стульями, стоявшими рядом. На столе стояла черная сковородка с двумя кусками пожаренной рыбы, початая бутылка водки и гранёный стакан. Над столом висела фотография отца «Моряка».
– У нас аресты. Около десяти человек с разных кафедр и еще из ректората, – Бартенев остановился на кухне и старался оставаться спокойным.
– Да мне по хрену, или ты что, у меня под шконкой решил заховаться? – Шестаков насмешливо глянул на тонконогого и тупоголового представителя интеллигенции. – То есть, тебе ласты завтра сплетут, а ты предлагаешь мне компанию тебе составить? На хрен приперся, еще раз спрашиваю.
– Я из-за Лизы с Катенькой.
Внутри у Шестакова что-то щелкнуло, причем так резко, что он опустился на табурет и долго пытался раскурить папироску. Блатная музыка выключилась.
– Излагай. – Мишка наконец закурил папиросу и, склонив коротко стриженую, наполовину седую голову, приготовился слушать.
– У нас начались аресты…
– Стоп… ясно… а ты здесь причем? они твои друганы? – на лице Михаила не дрогнул ни один мускул. Черные глаза смотрели легко и просто. Бартенев знал эту черту старого знакомца – чем опаснее, тем спокойнее. Это ему передалось от героического отца, служившего матросом на флоте и смело воевавшего и погибшего еще в японскую… – Что надо сделать?
– Мы там все знакомые. Что сделать? – переспросил Бартенев. – За этим я и пришел. У меня же Лиза с Катенькой. Арестуют меня – они пропадут. Спрятать их нужно… – Бартенев старался говорить кратко, но ёмко. – Их надо бы куда-нибудь отправить на время. У Лизы где-то тётка на Украине, но она с ней не переписывалась уже лет десять. Пропала, может быть, умерла. Я слышал про тебя, Моряк. Знаю, кто ты теперь, знаю, что можешь помочь, и знаю, что ты в этом вопросе вне подозрений. Шестаков – последний в этой жизни человек, к которому я приду. Тебе их переправить за границу сложностей не доставит, так?
Михаил курил и молча слушал. Он прекрасно знал и понимал своего университетского приятеля. Зла на него он не держал, Лиза сделала выбор сама. Здесь всё по-честному. Он просто не понимал, за что именно красивые бабы выбирают никчемных мужиков. Но даже сейчас, спустя десять лет, для Лизаветы – всё, что угодно. Интересно – с кордоном он тоже в курсе или ткнул пальцем в небо?
– Допустим, что дальше?
– Михаил, не говори со мной сквозь зубы. Нам просто нужна твоя помощь. Если ты уголовник – дай знать, и я уйду, а если еще человек, то помоги хотя бы моим. Для себя ничего не прошу, приму всё как есть.
Сказать, что Шестаков был удивлен, – ничего не сказать. Ботан не просил, а наоборот, уверенно предлагал, будто это ему, Моряку, необходимо, причем до зарезу.
– Не надо лишних слов там, где ты ноль. В зоне больше нормальных людей, чем здесь на воле. И знаешь, почему? Там терять уже нечего, поэтому люди честны, а здесь на свободе воняет страхом от каждого, потому как каждому всегда есть, что терять. Вот и от тебя смердит. – Моряк яростно почесал шрам над левой бровью. – Для тупого философа перефразирую его идею. Если я советский человек, то ты можешь отвалить, а если я уголовник, то помогу, с такой трактовкой согласен?
Бартенев впервые за вечер улыбнулся и произнёс:
– Нет, Миша, ты не прав. Проблема милосердия не зависит ни от профессии, ни от образа жизни, ни от социального статуса. Это зависит от человечности конкретного индивидуума. Миша, я к тебе пришел как к человеку, и я тебя прошу, помоги.
– В чём конкретно нужна помощь? Ты пока всё про этику и эстетику, а про дело я так ничего и не услышал. – Михаил затушил гильзу папиросы в чугунной пепельнице в форме медведя с серпом и молотом в центре и тут же прикурил новую, – да и где мой навар?
Бартенев кивнул головой в знак понимания и сказал:
