Вот уже сколько набралось предметов, а мы не перебрали и десятой части России, сказав только то, что подсказывала память. Если всем предметам народного труда дать сбыт, то это улучшит самую их выделку на местах и внесет в тихую, мирную жизнь этих местностей истинное благоденствие, иначе же все то, что выработала жизнь, завянет и исчезнет. Такой печальный пример нам представляет черневая серебряная работа в Великом Устюге. Там остались только два старичка, которые знают этот секрет; все производство угасло, потому что наша промышленность, оторвавшись от народности, оставила его в забросе. В бытность мою в Эдинбурге, на заводе известного г. Мортон-Эллинга, я заметил, что он нюхает табак из великоустюжской табакерки, и завел с ним разговор о табакерке. Почтенный хозяин сказал мне, что эта работа заслуживает удивления и что во всей Англии она в уважении. "Вероятно, тот город, прибавил он, где их выдедывают в России, не успевает наготовиться, и оттого так редко можно находить подобные вещи". По возвращении в Россию я едва отыскал в частных домах подержанную устюжскою табакерку, с видом Москвы, и послал ее г. Мортон-Эллингу, как ценителю этой работы.
Пока писались эти строки, входят в голову уже новые почему и почему. Опять начинаю.
Почему не подумать об устройстве рыбных рынков в Москве и Петербурге, крытых, с бассейнами проточной воды, на коих бы рыба продавалась по цене, доступной для всех? Теперь живой судак большой величины стоит в Москве 10 руб., а в Петербурге 12 руб. Тот же судак на Белеозере стоит 30 коп. Такая дороговизна происходит оттого, что нет мелких пароходов для подвоза в С.-Петербург рыбы из озер Ладожского, Онежского и других; нет потому, что нет стогласной компании, и что торговля свежею рыбою находится в руках простых рыночников.
Почему не подумать о водяном пути из С.-Петербурга к Белому морю в Онежскую губу? От С.-Петербурга до Повенца, посредством озер Ладожского и Онежского, соединяемых рекою Свирью, самое удобное водяное сообщение, а от Повенца до Онежской губы всего 60 верст, и по этому расстоянию множество рек, так что богомольцы более ста лет отправляются этим путем из С.-Петербурга в Соловецкий остров, - а новгородцы более 500 лет, - и где-то в одном месте перетаскивают свои лодки на себе версты три. Ну вот, если бы эти три версты прокопать и воспользоваться обильными запасами боковых вод, то ведь выйдет то, что из С.-Петербурга на пароходе в четыре дня можно быть на Белом море. Тогда и дороговизна на рыбу исчезнет, и будет всякий в состоянии покупать ее, что для русской жизни, соблюдающей посты, необходимо нужно.
А если мы коснулись путей сообщения и тронули тем соображение об удешевлении провозных цен на товары, то невольно являются опять новые почему и почему.
Почему не заняться расчисткою донских гирл, отчего бы Ростов соединился с Азовским морем и доставка пшеницы за границу значительно бы удешевилась?
Почему пароход из Гавра до Кронштадта идет десять дней, а от Кронштадта до Васильевского острова, до таможни, двадцать дней? И этим-то путем движется вся торговля Европы с Петербургом, Москвою и северною Россиею!
Почему русские товары, предназначенные к заграничному отпуску, идут от Ладоги до нагрузки их в иностранный корабль сорок дней? Если бы из Ладоги была железная дорога, по проекту г. Усова, к Финскому заливу, то товары вместо сорока дней поспевали бы в десять часов.
Почему между реками Волгой и Сухоной, на расстоянии 150 верст, нет железной дороги, которая бы соединила Архангельск с Астраханью, так чтобы между этими оконечностями России путь совершался, во время навигации в восемь дней?
Почему бы не обратить внимания на то, что через Волгу ни в Ярославле, ни в Костроме, ни в Нижнем, ни в Казани и т. д., нет ни одного разводного моста, тогда как на Рейне, который быстрее Волги и имеет более пароходов, есть мосты, разводимые в пять минут тремя человеками? Если на Рейне частные люди нашли выгодным построить мосты для взимания в свою пользу за проезд из леса, привезенного морем в кораблях из Норвегии, то как же нам не найти в том выгоды, имея леса почти на берегах Волги?
Почему бы не обратить внимания на то, что во всех приволжских городах пилят на дрова семисаженной длины бревна, а вершины их остаются в лесах без употребления?
Оканчивая наши почему и почему, мы надеемся, что и Европа выскажет свои почему и почему того и того у нее нет. Во время моего краткого путешествия я заметил многие странности, но я их оставлю до времени за собой.
Вот сколько набралось предметов, указуемых мыслью, при рассмотрении потребностей настоящего времени.
