Но мы видели, что машина тем производительнее, чем меньше та часть ее собственной стоимости, которую она переносит на определенную массу продуктов. Эта же часть тем меньше, чем больше масса производимых ею продуктов. Масса эта в свою очередь тем больше, чем длиннее период функционирования машины. Безразлично ли для капиталиста, будет ли этот «рабочий период» его машины продолжаться, скажем, 15 лет при 8-часовой ежедневной работе или 7½ лет при 16-часовой работе? По арифметическому расчету время пользования машиной в обоих случаях одинаково. Капиталист, однако, считает иначе.
Он рассуждает так. Во-первых, в течение 7½ лет при 16-часовой ежедневной работе машина передает общей массе продуктов не бо́льшую стоимость, чем в течение 15 лет при 8-часовой работе. Но зато в первом случае ее собственная стоимость воспроизводится вдвое быстрее, чем во втором. Это создает для меня приятную перспективу получить в течение 7½ лет столько же прибавочной стоимости, сколько во втором случае получилось бы лишь за 15 лет, не говоря уже о других выгодах, которые приносит с собой удлинение рабочего дня.
Далее, моя машина изнашивается не только при употреблении, но и тогда, когда она стоит в бездействии и подвергается влиянию стихий. Раз она стоит без дела, она ржавеет. Этот износ представляет собой чистый убыток, который я могу сократить путем сокращения времени бездействия машины.
Затем, в наше время непрерывных переворотов в области техники я каждый день должен ожидать, что моя машина будет обесценена более дешевой или более совершенной в техническом отношении конкуренткой. Поэтому, чем быстрее я заставлю ее возвратить свою стоимость, тем меньше опасность такой потери.
Кстати сказать, такая опасность сильнее всего грозит при первоначальном введении машин в какую-либо отрасль производства. В это время новые методы появляются на сцене один за другим. Поэтому в такой период стремление удлинить рабочий день проявляется с особой силой.
Наш капиталист продолжает: мои машины, здания и пр. представляют капитал в столько-то тысяч марок. Когда машины бездействуют, весь мой капитал, вложенный в них, перестает приносить мне прибыль. А потому, чем больше машины работают, тем успешнее я увеличиваю не только стоимость, затраченную на машины, но и стоимость той части капитала, которая вложена в строения и пр.
К этим соображениям капиталиста присоединяется еще один мотив, который, впрочем, столь же мало сознается им самим, как и его учеными защитниками, политико-экономами, – хотя сила этого мотива нисколько от этого не уменьшается. Капиталист обзаводится машинами, чтобы сберечь заработную плату (переменный капитал), чтобы в будущем рабочий производил за один час столько же товаров, сколько прежде производил за три или четыре часа.
Машина повышает производительность труда и потому способствует удлинению прибавочного труда за счет необходимого, следовательно, –
Но мы знаем, что масса прибавочной стоимости определяется, во-первых,
Таким образом, капиталистическое применение машин создает новые могущественные стимулы для беспредельного удлинения рабочего дня. Вместе с тем оно до известной степени создает и возможность такого удлинения. Так как машина может работать беспрерывно, то капитал в своем стремлении к удлинению рабочего дня связан лишь теми рамками, которые ему ставит естественное истощение сил человеческого придатка машины, т. е. рабочего, и его сопротивление. Это последнее он подавляет, с одной стороны, путем вовлечения в производство более покорных и безответных элементов – женщин и детей, а с другой стороны, – путем создания «избыточного» рабочего населения, состоящего из рабочих, выброшенных на улицу машинами.
Таким образом, машина разрушает всякие моральные и физические границы рабочего дня. Представляя «самое мощное средство для сокращения рабочего времени», она «превращается в вернейшее средство для того, чтобы все время жизни рабочего и его семьи обратить в рабочее время, находящееся в распоряжении капитала для увеличения его стоимости» («Капитал», т. I, стр. 419)66.
