Была у Лукова поговорка: "Режиссером может быть каждый, кто не доказал обратного". Надо сказать, что сам Леонид Давыдович не доказывал. Он был режиссером. Время подтверждает это.
Личная жизнь Лукова была безалаберна и несчастлива - затяжные романы с актрисами не замещали его домашнего одиночества, заставляли идти на художнические компромиссы, а иногда делали смешным в роли ревнивца ко всем знакомым его очередной пассии. Домашнее существование не складывалось актриса Вера Шершнева была никакой хозяйкой. Однажды Луков, пресытившийся ресторанным бытом, решил устроить воскресный домашний обед для друзей:
- Приходите, Вера купит на рынке парных цыплят, пожарит, а я привезу из "Арагви" ящик "Хванчкары".
В назначенный час приглашенные собрались. Цыплята, поданные хозяйкой, появились на столе, и - конфуз! - обнаружилось, что они не общипаны, а пострижены и зажаренные корни перьев, как иглы у ежа, торчат из каждого цыпленка. Луков побагровел, поднялся из-за стола и почти шепотом произнес:
- Все, все... поехали в ресторан.
В минуты откровений он говорил мне:
- Как я твоему отцу завидую!
- В чем, Леонид Давыдович?
- В том, что ты у него есть. У меня тоже мог быть сын. Но Вера не хотела, когда могла. Все сниматься, сниматься, все потом, потом... А потом - уже не получалось...
Преодолеть одиночество он так и не смог.
Урок демократии
Сталин лично пристально следил за кинематографом. Режиссеру Лукову не дано было со своей второй серией "Большой жизни" избежать высокого внимания. Его вызвали на специальное заседание политбюро ВКП(б)
В комнате, куда впустили режиссера, за длинным столом уже сидели участники предстоящей экзекуции: Молотов, Каганович, Микоян и остальные. Место в торце стола было свободно, и напротив этого места на столе лежал сценарий фильма "Большая жизнь", повествовавшего о послевоенном Донбассе. В стороне от основного, "руководящего" стола, параллельно ему, стоял стол для работников угольной промышленности. Руководители-угольщики, все, как один, в черной устрашающей форме, недавно введенной в отрасли, застыли в ожидании главного события - появления Сталина. На рукавах и петлицах отливали золотом генеральские нашивки.
Лукову, как подсудимому, был уготован маленький столик в стороне. Заседание должно было высказаться по поводу ошибок фильма "Большая жизнь".
Сталин появился, и все разом встали. Вождь жестом посадил собравшихся и, разместившись на своем месте в торце, придвинул сценарий.
- Кто хочет сказать? - Он обвел глазами собравшихся.
Воцарилась молчание.
И тут из-за стола угольщиков поднялся дородный генерал.
- Я, товарищ Сталин.
- Кто вы такой?- осведомился вождь с любопытством.
- Замминистра,- с достоинством ответил генерал.
- Замминистра,- удивленно покачал головой Сталин,- замминистра,- уже величественно повторил он и поднял палец вверх, - замминистра, - развел вождь руки, - замминистра, - и Иосиф Виссарионович небрежно и презрительно отмахнулся.
Луков заверял, что этот замминистра исчез с угольных, и не только, горизонтов.
Старый знакомец Андреев
Бориса Андреева я увидел в 1955 году - Михаил Ильич Ромм показывал мне "Мосфильм". Из второго павильона, где снимался фильм "Мексиканец", наперерез нам широким шагом вышел человек в ковбойке и сапогах. Звякнув шпорами, гигант остановился и спросил:
- Михаил Ильич, когда будем вместе работать?
- Наступит это время, Боря, - ответил Ромм и, когда мы свернули в коридор, пояснил: - Это актер Андреев. Когда я в войну был худруком Ташкентской студии, два человека были моей главной заботой: Борис Андреев и Леонид Луков...
Никогда я не узнал историю о Лукове, он не продолжил, а я не решился спросить... Про Андреева услышал, но позже...
Через 21 год я снова встретился с Борисом Андреевым - на этот раз на его квартире в центре Москвы, на Бронной. Я сам решил свезти ему сценарий фильма "Мое дело" и предложить сыграть главную роль - директора завода Друянова. Предложение это было рискованным - к тому времени стало ясно, что многие актеры боятся соперничать с театральным исполнителем роли Друянова Ульяновым, так как сценарий был написан по мотивам пьесы "День-деньской", а Ульянов за роль в спектакле по этой пьесе уже поимел Госпремию. Уверен, что как раз по данной причине отказался пробоваться у меня Всеволод Санаев. Были и другие мотивы для моих опасений: много лет актер Андреев не появлялся в павильонах "Мосфильма" и считался с чьей-то легкой руки "неуправляемым"...
Борис Федорович встретил меня в залитой солнечным светом, уставленной вазами с цветами и каслинским литьем гостиной, - огромный, в белой рубахе навыпуск - и указал рукой на стул. Я сидел и вертел в руках сценарий, готовясь к вступительной речи, а он лукаво, как мне казалось, рассматривал меня. Молчание затянулось, и Андреев поощрил меня:
- Ну, говори, Леня, говори. Я с твоим тезкой и учителем Леней Луковым всегда договаривался.
Его замечание раскрепостило меня, и я приступил:
- Сценарий этот, Борис Федорович...
