Сергей Солоух
Экскрементальный фестиваль
C'est plus complique et plus
penible que la defecation
notre effort mecanique de
ls conversation.
L.-F. C.
Писателям снятся сходные сны. Одни и те же видения гнетут и подавляют.
- Садись! Садись, всех довезу! - опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу... и берет в руки кнут с наслаждением готовясь сечь...
Именно ужас внезапных пробуждений на исходе ночи лишает счастья с аппетитом есть, радости со смаком пить, наслаждения валяться и трахаться на травке. Пережитый кошмар влечет к бумаге, требует слов, чернил, и покуда не будет излит, выплеснут, мерзкая дрожь не уймется, взор ясность не обретет, и речь не восстановится.
Только тогда бюргерский благостный покой нисходит и отупляет до следующего приступа хронической болезни, имя которой Божий дар.
Впрочем, это желанная участь счастливцев. Луи-Фердинанду Селину картины жуткие являлись среди бела дня.
На rue Lepic народу больше обычного. Ну, и меня потянуло глянуть с чего бы это... На углу у лавки мясника толпа. Нужно протиснуться, чтобы увидеть, что там внутри... Un cochon c'etait... Боров, большой, просто огромный... И хряк этот стонет, окруженный людьми, совсем как человек, которому нехорошо... Однако, это никому не мешает. Его хлещут по ушам исключительно ради этого несчастного визга... histoire de l'entendre crier... Он вертится, этот боров, стучит копытцами, не в силах сорваться с привязи, а люди его обступают, и он надрывается, горемыка, еще безнадежнее... Et on riait davantage... Гогочут вокруг...
Кто бы научил его, огромного борова, как укрыться, зарыться в этой охапке соломы, что раскидана по тротуару им же самим, стонущим, воющим... Он не знает, как избавиться от людей... Il le comprenait... Бедняга понял это. Он мочится палачам под ноги беспрерывно, только бестолку все... Орет, визжит - бесполезно. Ничего не сделать. Они гогочут.
А за витриной в лавке мясник подмигивает клиентам и демонстрирует здоровенный тесак.
Он, живодер, тоже доволен. Купил le cochon и здесь привязал для рекламы. На свадьбе своей дочери он точно не был бы веселее.
А публика все подваливает, все больше и больше народу собирается... devant la boutique... чтобы взглянуть, как трясутся розовые бока после каждой неудачной попытки вырваться...
Вот так.
- По морде ее, по глазам хлещи, по глазам! - кричит Миколка...
- Песню, братцы! - орет кто-то с телеги...
Но стоп, парижскому малярийному ипохондрику дальше уже не по пути с богоносным русским эпилептиком. Сын скромной торговки кружевами Селины Гийу не верит в проповеди, в огонь очищающего страдания. Он, для которого Всевышний всего лишь похотливое животное с крылышками и нежным, щекотки заждавшимся брюхом, в ужасе от земного двуногого образа и подобия.
Не переделать, не исправить ближнего. Бежать от него, спрятаться.
...Ребенком меня пугала тюрьма... elle me fasait peur... От того, всего лишь, что я еще ничего не знал о людях... les hommes... Теперь же ни слова их красивые, ни идеи меня не обманут... je ne croirai plus jamais a ce... Людей, только людей следует опасаться всегда и везде...
Все ясно.
Но страх и унижение не позволяют, увы, горячим комочкам слюны неслышно, беззвучно скатываться по пищеводу, пена вскипает внезапно в горле, тяжелеют веки, смесь ужаса и бессилия выливается в крик, бесчисленность и неуязвимость мучителей провоцирует самоубийственный позыв - взбесить их, кругломордых, вывести из себя, разъярить.
Истерика. Да, истерика, за припадком припадок все дальше, все безнадежнее заводят бессоницей страдающего доктора во мрак, в беспросветную темень все поглотить готовой ночи.
Когда герой Франции, кавалер Боевого креста, хочет заговорить, его носоглотка рождает смешок. Он отпускает шуточку, другую:
Этот корабль ...il etait... такое старье невероятное, что табличку... sa plaque de cuivre... с годом постройки на мостике припрятали под самой мачтой... Конечно, будь она где-нибудь пониже, пассажиров просто бы повело от смеха и ужаса... l'Amiral Bregueton... Notre navire... Он держался на воде исключительно благодаря краске... его красили столько раз за все это время, наше корыто, что слой эмали образовал скорлупу... une sorte de seconde coque... второе дно, в два пальца толщиной...
Вам весело, вы предвкушаете нескучный вечерок, вы неопытны, вас не смущает белков желтизна, нездоровая сухость шелушащихся губ. Еще рюмочка, кажется вам, другая, бокальчик пива, и занятный незнакомец такое выдавать начнет, такие кренделя писать - животик надорвешь...
Куда там.
... но едва, едва только запахло тропиками... dans cette stabilite desesperante de chaleur... и сразу из пор этих белых ублюдков стала сочиться злоба... выступать их неподдельная звериная суть... leur vraie nature... как на войне. Чуть только работа и холод наших северных стран сковывать перестают сучьи инстинкты... вам открываются тогда, как после прибоя на утреннем берегу - дерьмо, отбросы, вонючие лужицы...