– Не двигайся! – крикнул Клозе. – Иначе укусит! Скорчившись и замерев, парень лежал на полу; Гар-
ас склонился над ним.
– В чем дело, Клозе?
Учитель физики, пожилой, добродушный человек из тех, что мухи не обидит, возмущенно поднялся со стула:
– Что это вы себе позволяете?
И тут Клозе поднял носовой платок. Все узнали его – платки в бело-голубую клетку были только у одного ученика.
Он лежал на полу, бледный как мел, чувствуя дыхание овчарки на лице. Олаф.
– Немыслимо!
Рената со звоном грохнула кофейник на стол.
– Они даже ухитрились передать Хольцу веревку, чтобы он успел мирно повеситься в тюрьме. Если он вообще сделал это сам…
– Как это? – спросила Стефания.
– Сразу вспоминается тюрьма в Штаммгейме… Тогда они уверяли, будто Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф исхитрились тайком пронести в камеру пистолет, а потом покончили с собой ради того только, чтобы создать трудности следствию. Блажен, кто верует…
Рената поставила на стол две большие голубые чашки с белыми нарисованными облаками. Наполнила обе до краев и пододвинула одну девушке. Потом уселась в старое протертое кожаное кресло и закурила.
– Ну все-таки расскажи!
– Что тут рассказывать?
Сидя на краешке кровати, Стефания долго молча помешивала в чашке, потом продолжила:
– Это просто ужасно. Я проревела весь день…
– Что с родителями Илмаза?
– Они с нами не разговаривают. Отец уже заказал ящики для багажа. Они возвращаются в Турцию.
Наконец она отложила в сторону ложку и сделала пару шумных глотков.
– Сегодня утром я просто не пошла в школу. Уселась на берегу Рура и смотрела на воду. Хорошо бы сейчас каникулы, тогда можно было бы уехать куда-нибудь и ни о чем не думать.
– Приходи ко мне, когда захочешь, – сказала Рената. – У меня сейчас много свободного времени.
Она соскользнула с кресла, присела на корточки перед полкой с пластинками. Провела рукой по конвертам, словно отыскивая что-то. Наконец вытащила одну пластинку.
– Никогда не слышала протяжные еврейские песни под гитару? Хочешь, поставлю?
Не дожидаясь ответа, она положила пластинку на диск проигрывателя.
