Экспансия I полностью

А в самом центре этой паутины находился маркиз де ля Куэнья, который, став вице-президентом общественного комитета по увековечению подвига армии и фаланги, наладил прямые контакты не только со всеми крупнейшими предпринимателями страны и банкирами, но и с партнерами за рубежом, как в нацистской Германии, так и Соединенных Штатах, в нейтральной Швейцарии и далекой Аргентине.

Идея братства о двувластии — как видимом, государственном, так и тайном, банковском, — постепенно стала обретать организационные формы, тщательно, понятно, законспирированные, но именно поэтому особо могущественные, ибо в подоплеке этого интереса было не что-нибудь, а золото, гарантия силы.

Именно поэтому аргентинский журналист Гутиерес, брат могущественного помощника Перона, курировавшего безопасность буэнос-айресского генерала, но при этом вовлеченный в цепь тайного братства, и отправился к маркизу, получив информацию Кемпа о том, что американский разведчик Пол Роумэн подкрадывается к тем, кто вошел в дело не словом, но делом — то есть взносом многомиллионных сокровищ третьего рейха в бронированные сейфы испанских и аргентинских банков.

— Послушайте, Брунн… Не утомляет, что я постоянно называю вас разными именами?

— Я привык.

— Может быть, удобнее, если я стану называть вас Бользен? — спросил Роумэн.

— Это тоже псевдоним… Один черт…

— Хорошо, буду называть вас Штирлиц…

— Убеждены, что это моя настоящая фамилия?

…Роумэн пригласил его погулять в парке Ретиро; они встретились возле Плацолеты Пино, неторопливо пошли к Пасеа де лас Эстатуас; Штирлиц отдал должное тому, как элегантно Роумэн проверился; увидел слежку, улыбнулся, заметил, что «это не мои люди, видимо, испанцы проявляют инициативу, а возможно, ваши, Штирлиц»; выслушал его ответ: «Увы, теперь я лишен возможности ставить слежку», согласно кивнул, полез за своими, как всегда, мятыми сигаретами, спросив при этом:

— Ну, хорошо, а какова ваша настоящая фамилия?

— Что, если бы она оказалась английской?

— Но ведь этого не может быть.

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, — вздохнул Штирлиц. — Так Чехов писал, слыхали о таком писателе?

— Конечно, — в тон ему ответил Роумэн. — Он сочинял тексты для античных опер, которые ставила труппа Мохамеда Рабиновича в Нью-Джерси… Буду называть вас «доктор»… Слушайте, ответьте мне: как вы относитесь к Гитлеру?

Штирлиц пожал плечами:

— Если я скажу, что ненавижу, вы мне не поверите, и я не вправе вас в этом разубеждать… Сказать, что люблю — не оригинально, все национал-социалисты обязаны его любить.

— А вы меня разубедите. Объясните, когда вы его возненавидели? Почему? Мне любопытно послушать строй вашего рассуждения.

— Думаете нарисовать мой психологический портрет по тому, как я стану вам лгать?

— Ваш портрет у меня в голове. Мне интересна логика вашего мышления, вы занятно мыслите, не ординарно… Вы только что сказали: «все национал-социалисты обязаны любить Гитлера»… В июне сорок пятого Отто Штрассер дал нам показания, что и он, и его старший брат Грегор ненавидели фюрера…