Эта папка лежала так, чтобы человек, открывший шкаф, сразу же обратил на нее внимание.
Именно поэтому Штирлиц не взял ее, а принялся за разбор других документов. Он убедился, что поступил правильно и что эту папку ему
Перед началом обеденного перерыва Штирлиц зашел в зал, где за своим столом картинно восседал Анхел, одетый сегодня в ярко-желтый пиджак, темно-сиреневые брюки и голубую сорочку тонкого шелка; туфли, правда, были прежние, с золотыми пряжками и высоким каблуком.
— Вы не позволите мне еще раз почитать американские пресс-релизы с Нюрнбергского процесса? — спросил он. — Я бы ради этого отказался от обеда.
— Хм... Вообще-то я имею права давать эти материалы только гражданам Соединенных Штатов, — ответил Анхел. — Нет, нет, это указание наших властей, испанских, а не руководства концерна. Кто-то уже успел стукнуть, что вы начали работать с этими материалами, скандала, правда, не было, но все-таки... Хорошо, хорошо, — заметив, как дрогнуло лицо Штирлица, торопливо заключил он, — кое-что я дам, но, пожалуйста, если кто-либо войдет сюда, спрячьте подшивку в стол. Договорились?
— Я спрячу ее так, что не найдет даже сатана.
— Сатана найдет все, — вздохнул Анхел. — На то он и сатана...
...Из всей подобранной Анхелом документации по Нюрнбергу Штирлиц в этот день остановился на показаниях Гизевиуса. Он знал этого человека, встречался с ним в Берне, когда тот был консулом третьего рейха. Молчаливый, сторонившийся знакомств, он производил впечатление сухого службиста, недалекого и запуганного. Тем более удивили Штирлица его показания, о которых он слышал еще летом, но читать их не читал, поскольку испанские газеты печатали только те материалы из Нюрнберга, которые представляли главных нацистов идейными борцами против большевизма, ничего не знавшими о нарушениях конституционных норм в рейхе...
У Анхела хранился полный стенографический отчет показаний Гизевиуса:
