— Нет, Роберт… Выход на Гаузнера дал не он… К сожалению. Я сделал так, что выход на Гаузнера назвала моя жена.
Макайр даже споткнулся, словно наткнувшись на невидимый шнур, протянутый поперек комнаты:
— То есть?!
«Надо уходить из этого предприятия, — подумал Роумэн. — Сказав ему правду, я буду слишком рисковать Кристой, если решусь продолжать дело. Черт с ними, с этими наци, здесь они не страшны, а в Европе пусть их ловят другие. А я поеду в Голливуд к Спарку — консультировать фильмы про войну. К черту, мне не так уж много осталось, чтобы я ставил на карту Кристу, слишком она дорога мне».
— Пол, объясните, о чем вы?!
— Ее отца арестовал Гаузнер, Роберт. Тот профессор, о котором вы упоминали в телеграмме по поводу Гаузнера, — его звали Кнут Кристиансен — помните, наверное? — отец моей жены. Чтобы спасти его, она согласилась работать на них. И Гаузнер нашел ее после войны… Он сказал ей, что назовет имя человека, виновного в расстреле отца, если она познакомится со мной и станет моим другом… Она это сделала… И я на ней женился, когда узнал правду… Трагическую правду… Как вы понимаете, я обещал ей не рассказывать вам это — не потому, что нам есть что скрывать, ей скрывать нечего, я знаю все, а просто потому, что она очень не верит людям, работающим в разведке… Вы подвели меня к тому, чтобы я сказал вам то, что вы услышали. И поскольку вы достаточно точно подвели меня к этому, я вынужден сказать, что мое присутствие во всем этом деле невозможно, ибо повлечет вольное или невольное участие в нем моей жены. А я этого не хочу…
— Господи, — простонал Макайр, — господи, какой ужас. Пол! Что там Шекспир с его драмами…
— Шекспир не писал драм. Только трагедии или комедии, — усмехнулся Роумэн, вытягивая из мятой пачки «Лаки страйк» очередную сигарету. — Зря я вам все это рассказал, да?
— Наоборот, Пол, я бесконечно признателен вам, я высоко ценю ваше доверие…
— Иначе не умею, — заметил Пол. — Я беспрекословно верю тем, с кем имею дело… Но вы должны мне дать слово: то, о чем я сказал вам, останется нашей тайной.
— А как же иначе?! Бедная женщина. Пол, какое счастье, что мы живем в стране, где такое невозможно!
— Вот это верно. Счастье. Мне здесь даже дышится, будто в сосновом лесу, хотя воздух насквозь пропитан бензиновым перегаром. Поэтому, Роберт, мне лучше уйти из этого дела.
— Не хотите им отомстить? — тихо спросил Макайр.
— Так ведь за меня уже отомстили: Гаузнера нет больше, я удовлетворен.
— Гаузнера нет, вы правы… А гаузнеры, гаузнерята?
— Эти есть, — согласился Роумэн, внимательно посмотрев на Макайра: очень симпатичное лицо, открытое, сильное, и глаза печальные, нет в них того блеска, который свойствен безмозглым гончим. «А если я ошибался в нем? Господи, как страшна бацилла подозрительности! Страшнее ее есть только одна бацилла, — сказал себе Роумэн, — и эта бацилла называется телячьей доверчивостью».
— Пол, конечно, вы и только вы вправе принять решение. Я соглашусь с ним, каким бы оно ни было. Если хотите отойти — воля ваша. Спасибо, что рассказали мне обо всем; я
