Манолетте захохотал, пообещал сходить за Гансом и посоветовал Отто кончать игру в дурака, скоро начнется самый бизнес, а он намылился в Байрес, какой толк от эскулапов, одни расходы...
...Ганс, видимо, несколько отогрелся, потому что нос его не был уже таким синим; не глядя на Штирлица, он подошел к телефону и набрал номер:
– Ты просил меня позвонить, дядя Отто?
Видимо, то, что он услышал, заставило его крепко прижать трубку к уху и повернуться к Штирлицу и Манолетте спиной; несколько раз он хотел возразить, но, видимо, Отто Вальтер грубо его обрывал; наконец, положив трубку на стойку, Ганс, не глядя на Штирлица, сказал:
– Он просит вас к аппарату.
Голос у Отто снова был умирающий, в чем только душа держится:
– Макс, сейчас он принесет вам извинение... Выпейте с ним за мой счет и позвольте мне, наконец, заняться здоровьем, оно того заслуживает...
– Хорошо,
Манолетте прищелкнул пальцами:
– Красиво сказано, Максимо!
Как все испанцы, он превыше всего ценил изящество слова; дело есть дело, суетная материя, тогда как фраза, произнесенная прилюдно, таящая в себе знание и многомыслие, останется в памяти навечно.
Ганси шмыгнул острым носом (Штирлицу казалось, что на кончике должна постоянно дрожать прозрачная капля; воробей, а фанаберится), откашлялся и сказал на ужасающем испанском:
– Простите меня, сеньор Брунн, я был груб, но это из-за холода...
– Да, к нашим холодам не так легко привыкнуть, – сразу же откликнулся Манолетте, достав из шкафа три высоких стакана. – Но с помощью дона Максиме вы здесь быстро освоитесь... Что будете пить?
– Вообще-то я почти не пью, – ответил Ганс, подняв на Штирлица свои маленькие пронзительно-черные глаза, словно бы моля о помощи. – У нас в семье это почиталось грехом...
– Да? – Манолетте удивился. – Вы из семьи гитлеровцев?
Ганси даже оторопел:
– Мы все были против этого чудовища! Как можно?! Мой дедушка – пастор, он ненавидел нацистов! И потом Гитлер не запрещал пить! Наоборот! Просто он сам ничего не пил... Другое дело, он преследовал джазы, потому что это американское, не позволял читать Франса и Золя – евреи. Толстого и Горького – русские, но пить он не возбранял, это неправда...
– А как с прелюбодеянием? – поинтересовался Штирлиц.
– Если вы ариец, это не очень каралось... Другое дело, славянин или еврей... Ну и, конечно, для СС это было закрыто, Гитлер требовал, чтобы коричневые члены партии соблюдали нравственный облик и хранили верность семейному очагу.
Не врет, отметил Штирлиц, а в глазах испуг, здорово, видимо, его накачал Отто, «орднунг мусс зайн»2, не хами старшим, милок, не надо.
– Выпейте глоток вина, – сказал Штирлиц. – За это от дедушки не попадет...
– От дедушки ни за что не попадет, его убили нацисты, – ответил Ганс и прерывисто, совсем по-мальчишески вздохнул.
– За его светлую память, – сказал Манолетте. – Нет на свете людей более добрых, чем дедушки и бабушки...
– Налейте ему розовое – «мендосу», – попросил Штирлиц, – оно очень легкое.
Ганс выпил свой стакан неумело, залпом, видимо, решил быть мужчиной среди мужчин; обстановка к тому располагала – изразцовая печь, завывание вьюги за окном, угадывавшиеся в молочной пелене склоны гор, красные опоры подъемников, торчавшие среди разлапистых сосен, двое пожилых мужчин в грубых свитерах толстой шерсти, лица бронзовые, обветренные, в руках – спокойная надежность, в глазах – улыбка и доброта.
– Замечательное вино, господин Брунн, – сказал Ганс. – Спасибо, что вы посоветовали уважаемому сеньору налить в мой бокал именно этого розового вина... Дядя Отто сказал, что мы можем пообедать за его счет, не только выпить...
– Втроем? – поинтересовался Штирлиц.
Лицо Ганса вновь стало растерянным, совсем юношеским:
– Этого он не уточнил... Он просто сказал, чтобы мы выпили и перекусили за его счет, он возместит...
– Значит, будем обедать втроем, – заключил Штирлиц. – Не можем же мы пить втроем, а закусывать только вы и я?!
– Конечно, в этом есть определенная неловкость, но...
Штирлиц, сразу же поняв состояние Ганса, подвинул ему телефон:
– Звоните... Если ваш дядюшка ответит, что намерен расплатиться за двоих, тогда я пообедаю с Манолетте, а вы закажите себе еду за собственный счет.
– Не считайте меня полным остолопом, ладно? – Ганс снова озлился. – Я приехал из американской зоны оккупации и научился вести себя цивилизованно... В конечном счете можно предъявить дяде Отто счет за питье на троих, а обед, который мы вкусим все вместе, будет означен как угощение на две персоны.
Манолетте рассмеялся:
– У тебя пойдет дело, Ганс! Хорошо, что ты обтерся среди американцев, эти люди знают, как надо делать бузинес.
– Чем занимались в
